Чтение онлайн

— Сказать хозяйке? Ради бога.

— Я скажу. А тебе лучше пока не приближаться к ее сестре.

— Хорошо.

Пятясь задом, Алехандро исчезает за дверью, оставив Габриеля в состоянии приглушенной ярости: он не успел сделать ни одной подводки к дневнику Птицелова, а уже возникли проблемы. Что, если Снежной Мике не понравится настойчивость Габриеля в отношении сестры и она потребует, чтобы новоиспеченный писатель оставил Васко в покое? В этом случае Габриелю придется смириться и искать кого-то другого в качестве слушателя. Или искать засранца Пепе, но где его найдешь? Там, где приехавшие в Город японцы стряхивают капли сока с безнадежно испорченных брюк. Там, где девушки визжат от того, что юбки их оказались задранными, там, где оскорбленные калеки посылают проклятия небесам. Там, где скрежещут тормозами автобусы. Но подобные прискорбные события с завидной периодичностью происходят то здесь, то там — Город Габриеля, как и любой другой город, заполнен маленькими засранцами. Они вездесущи и неуловимы.

А самый вездесущий и неуловимый — ублюдок Пепе, гореть ему в аду!..

Но сгореть в воображаемом Габриелем аду Пепе не успевает: из-за дверей появляется спина Алехандро с водруженным на нее легким креслом с подлокотниками: такие стоят в ресторанном зале и никогда не выносились в patio, и зачем это Мике понадобилось менять интерьер?

— В кресле вам будет удобнее, — поясняет Алехандро.

Почтительности в его голосе не прибавилось, но бесцеремонное «ты» сменилось на «вы» — не иначе, как под влиянием хозяйки. Милая, милая Мика! Несмотря на занятость, несмотря на огромное количество людей, которые добиваются ее расположения, она все же запомнила разговор с Габриелем. Она запомнила, каким трогательным он был в желании хоть чем-то помочь ее сестре, каким состраданием было наполнено его сердце. Она верит Габриелю и надеется на чудо. Чудо воскрешения, чудо возвращения к жизни той, что утратила интерес ко всему и, похоже, безвозвратно. А для того, чтобы чудо произошло, — все средства хороши, и внимание к Васко симпатичного испанца далеко не последнее из них. Милая, милая Мика! Ты могла стать препятствием, но оказалась союзником, разве это не замечательно?

— Если вам что-то понадобится…

— Ничего не понадобится, — бодро заявляет Габриель.

— Кофе или что другое… Перекусить… Я буду поблизости.

— Спасибо, Алехандро.

Вдохновленный поддержкой извне, Габриель помогает Алехандро установить кресло в непосредственной близости от кресла Васко, теперь речь идет не о восьмидесяти сантиметрах, разделяющих их, а о шестидесяти пяти или даже шестидесяти.

Габриель снова чувствует себя радиоастрономом в прошлом, продавцом книг в настоящем и писателем в будущем, так на чем мы остановились, Васко?

На писательстве.

Ага.

Эта мысль зрела во мне долгие годы, Васко, и слова привлекали меня не меньше, чем люди. Возьмем, к примеру, самые простые: «я», «она», «кожа», «трогать», «волосы». Сами по себе они несут минимум информации, но, сложенные вместе и подчиненные единому замыслу, они могут заставить смеяться, плакать, испытывать ужас или любовное томление любого человека. Ну… почти любого. В истории, которую я собираюсь рассказать, они тоже присутствуют. Тебе самой придется решить, какие именно чувства они вызывают. Мне важно это знать, чтобы двигаться дальше. Ну, ты готова?

Манекен Васко не меняет позы. И не сменит ее, сколько бы вопросительных знаков ни поставил Габриель в конце предложения, к каким бы чувствам он не взывал. Вряд ли она (в ее нынешнем состоянии) способна отличить слезы от смеха и ужас от любовного томления. К тому же она скорее всего не владеет испанским, по в ситуации с дневником Птицелова это даже к лучшему. Габриель сольет дневник в безответную Васко, как сливают куда ни попадя застоявшуюся дурную сперму во время просмотра порнофильма. После этого останется лишь обтереться освежающей салфеткой с дезодорирующим эффектом — и все. Дело сделано.

Ну, ты готова?

Не готовым оказывается сам Габриель, в последнюю минуту вдруг сообразивший: просто пересказать чертов дневник недостаточно. В простом пересказе он что-нибудь да упустит, какая-то деталь обязательно ускользнет. Застрянет в Габриеле подобно тому, как кусочки пищи застревают между зубами: если вовремя их не удалить, они начнут разлагаться и издавать неприятный запах. Запаха хотелось бы избежать — ведь в оригинале, коим является дневник, он как раз отсутствует. Хотя речь в дневнике идет о смерти, о нескольких вариантах смерти,

о семи.

Даже теперь, когда до поздней теплой зимы (с ее беспросветным унынием и ожиданием чего-то фатально непоправимого) осталось несколько месяцев, Габриель помнит: запахи, идущие на смену смерти, в дневнике отсутствуют. Подробно описаны множество других запахов, тех, что присущи жизни в ее полноте и жизни на ее излете, но запаха разложения и тлена, который оставляет после себя смерть, нет и в помине. Или он искусно замаскирован, задрапирован; он напяливает на себя маски и одежды с чужого плеча, утверждает, что черное — белое, что это не американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму, а японцы выжгли напалмом беззащитный городишко Туин-Фолс, штат Айдахо, и вообще… всячески путает следы. С точки зрения качества текста старый шпионский прием запутывания следов безупречен.

Ну вот. Он впервые подумал о дневнике Птицелова не как о кошмаре, произошедшем в реальности, а как о некоем, почти литературном, тексте, прогресс налицо.

И станет еще более ощутимым, когда Габриель зачитает текст Васко, еще раз пробежится по смрадному болоту, перескакивая с кочки на кочку, — и постарается не задохнуться от испарений, постарается не утонуть.

— …Эту историю мне рассказала одна девушка, — вещает Габриель, удобно устроившийся в кресле, принесенном Алехандро. — Она была связана со следственными органами, подчинила борьбе со злом всю свою жизнь и, как могла, старалась очистить мир от скверны. Мне бы тоже хотелось, чтобы скверны в мире было как можно меньше, оттого я и взялся записать ее рассказ. Не буквально, нет. История послужила лишь отправной точкой. Я развил ее, как мог, дав волю воображению. Некоторые, возможно, скажут — воображение у тебя болезненное, приятель. Пусть так, но конечная цель оправдывает все. А цель у меня довольно простая, Васко: предупредить неокрепшие души, которые мечутся в поисках счастья. Показать им, как опасно доверять первому попавшемуся человеку и к каким ужасным последствиям это может привести…

Ну, ты готова?

Сонное молчание Васко можно рассматривать как согласие — и именно так его и трактует Габриель.

Отныне его жизнь становится довольно осмысленной, подчиненной жесткому распорядку: утра он проводит в обществе Васко, а вечера и ночи — в обществе дневника Птицелова. Табличка CERRADOна дверях «Фиделя и Че» не меняется на ABIERTOнеделями, но это нe означает, что Габриеля внутри нет.

Он там.

Сидит себе в маленьком закутке перед компьютером и, слово за словом, перепечатывает дневник. Чтобы включить затем принтер и, спустя небольшое количество времени, получить несколько свежих страниц для утреннего чтения Васко.

Странно, но того детского, а затем подросткового, а затем юношеского ужаса перед словами в дневнике Габриель больше не испытывает. Вернее, испытывает, но ужас этот одномоментен, краткосрочен — примерно столько же времени понадобилось атомной бомбе, чтобы стереть с лица земли Хиросиму. Разрушения же, которые происходят в душе Габриеля, минимальны — и здесь все опять упирается в краткосрочность и одномоментность: Габриель так насобачился в скорописании на клавиатуре (задействованы все десять пальцев), что похожие на живые существа слова из дневника моментально становятся равнодушным набором букв на мерцающем экране: и захочешь испугаться, да не успеешь. Иногда Габриель развлекает себя тем, что изучает статистику: