Чтение онлайн

— Wer bist du? [5] — спросил Траубе.

Человек пошевелился, громко сплюнул.

— Hoмер 14232, — и, помолчав, добавил: — Шель. А ты кто?

— Леон Траубе.

Голоса в темноте прозвучали глухо, невыразительно, по­том, занятые своими мыслями, узники замолчали на несколь­ко секунд.

…Очередной приступ кашля, подкатившийся из глубин истерзанных легких, вернул Траубе к действительности. От кашля его изможденное тело сотрясалось, на глазах высту­пали слезы, пульс бешено колотился, истощенный болезнью организм, казалось, вот-вот прекратит сопротивление.

Кругом были мрак и томительная тишина; чувство безыс­ходного одиночества охватило больного. Чтобы сократить ча­сы тоскливого ожидания, он снова вернулся в мир давно пережитого.

Подвал. Пробираясь ползком сквозь груды щебня, они на­ткнулись на неподвижное тело охранника. Пальцы без труда узнали грубую шерсть мундира и кожаный ремень. Не заду­мываясь над тем, что немец, может быть, жив, они вынули у него из кармана спички, зажгли одну и увидели засыпан­ный обломками кирпича и штукатурки пол, заваленную об­ломками лестницу и грозные, глубокие трещины на своде.

Траубе зажег еще одну спичку и наклонился над охранни­ком, который продолжал лежать без движения. Бесформен­ная бетонная глыба раскрошила ему череп. Скрюченные пальцы сжимали черный автомат.

В углу кто-то застонал, это был третий узник, придавлен­ный громадным чемоданом. Когда его освободили, он сел и, держась обеими руками за голову, жалобно заныл:

— Get me out… Get me out… [6]

— Чего он плетет? — спросил Шель.

— Хочет, чтобы его выпустили, — ответил Траубе. — Это американец Джонсон, он работал в бараке доктора Шу­рике уборщиком.

Продолжая осмотр, они обнаружили проход, ведущий в глубь подвала. Тяжелая железная дверь была сломана, на разбитом косяке болтался замок.

Они шагнули внутрь, озираясь с опаской и любопытст­вом. Солидность двери внушала опасения. Но за дверью ока­залось прекрасно оборудованное убежище. В углу стояли две кровати, над ними — небольшая книжная полка, в цент­ре — стол и несколько кресел. Вдоль стен тянулись полки, заставленные консервами, банками и бутылками. Хозяева подвала ничего не забыли: в убежище были даже радиопри­емник, большой бак с водой и примус.

Дальнейшие воспоминания вспыхивали в мозгу больного беспорядочными обрывками.

Снаружи не доносилось никаких признаков жизни, и уз­ники пришли к заключению, что бомба полностью разруши­ла здание, а их сочли погибшими. Они понемногу успокои­лись. Американец пришел в себя и угрюмо вышагивал из угла в угол. Шель обследовал вентиляционную систему: све­жий воздух поступал в подземелье по железной трубе в по­толке. Для троих узников в мире, ограниченном толстыми стенами подвала, наступило своеобразное равновесие. Шла война, были бомбежки, гибли люди, и о них все забыли. Убедившись, что радиоприемник питается от аккумулятора, они с интересом слушали сводки военных действий, спали, ко­ротали время в долгих беседах.

Траубе прекрасно помнил худого неунывающего Шеля. Поляк рассказывал о жизни в оккупированной Варшаве, о своих невзгодах и приключениях. Немцы схватили его при передаче боеприпасов защитникам гетто. Он прошел все круги гестаповского ада, пока в один прекрасный день не очутился, избитый и измученный, в товарном вагоне идущего на запад эшелона. Год, проведенный в концлагере Вольфсбрук, не сломил Шеля. Стойко перенося боль, голод и стра­дания, молодой поляк верил в свою счастливую звезду, ве­рил, что военному кошмару скоро придет конец.

Пол Авел Джонсон принадлежал к совершенно иной ка­тегории людей. Этот худой, крутолобый, с длинным носом и подвижным ртом верзила был по натуре мрачным скептиком. Он участвовал в войне в качестве штурмана эскадрильи бом­бардировщиков. В районе Ганновера он выпрыгнул из горя­щей «дакоты», раздобыл каким-то образом гражданскую одежду и начал одиночный марш на запад, пытаясь про­браться во Францию, однако был задержан патрулем немец­кой жандармерии и попал в лагерь Вольфсбрук.

Молчаливому штурману повезло. В январе 1945 года, че­рез месяц после ареста, комендант лагеря решил воспользо­ваться помощью американца в изучении английского языка. А поскольку эти занятия должны были храниться в глубокой тайне, Джонсона направили на работу в стоявший особняком барак доктора Шурике. По вечерам пленного под конвоем приводили в кабинет коменданта, а на ночь запирали в ка­мере-одиночке.

На вопросы Шеля и Траубе Джонсон отвечал неохотно. Впрочем, разговаривать с ним было трудно. Он плохо знал немецкий язык, а английская речь Траубе тоже оставляла желать лучшего. Вечерами Джонсон с волнением слушал по­следние известия из Лондона. Это были единственные мину­ты, когда его угрюмое лицо озарялось подобием улыбки. «Thеу'rе coming», [7] — сообщал он товарищам. И в ответ на их вопросительные взгляды пояснял: «Идти, English and Russian, идти Берлин, see?»

В сводках сообщалось о приближении советских войск к германской столице. Западный фронт тоже проходил недале­ко. Шель по нескольку раз на день влезал на стул и, прило­жив ухо к отверстию в вентиляционной трубе, пытался уло­вить звуки сражения. На девятый день к вечеру он несколь­ко минут прислушивался, затем замахал руками и спрыгнул на землю.

— Стреляют! Ты слышишь, Траубе? Палят на всю ка­тушку!

Джонсон, догадавшись по жестам, о чем речь, влез на стол и тоже приложил ухо к трубе.

— Jes! — подтвердил он возбужденно. — They're figh­ting! [8]

Еле уловимый шорох у входных дверей оборвал нить вос­поминаний. Больным снова овладел страх. Он пытался вы­звать в памяти картины прошлого. «Виллис», американец с жевательной резинкой во рту… развалины… горячее какао…

Нет! Неправда! Кругом была только ночь, полная ужаса и одиночества.

Где-то скрипнула лестница. Траубе пытался уговорить се­бя, что это просто игра воображения, но его охватил паничес­кий ужас. Он испуганно вслушивался в тревожную тишину. На мгновение промелькнула мысль о спасении. Ему захоте­лось вскочить, бежать из этой темной комнаты, из этого ужас­ного дома, бежать куда глаза глядят, лишь бы подальше, лишь бы спастись. Но он был прикован к постели.