Чтение онлайн

– Мне особенно понравился секрет про зэков для жарки, – кивнул Кукушкин. – Да здравствует советский суд, самый гуманный суд в мире! – Кукушкин подобрал вещмешок, поднял чехол с охотничьим ружьем. – А коньяк, братцы-разведчики, это натуральная квинтэссенция солнца! Всего глоток, и я бодр, я весел, на все согласный я. – Блеснув золотым зубом, писатель закинул пожитки за хилые плечи. – Веди же нас, Харон таежный, сквозь поле смерти, через ад, кто в бога верит, мы ж в приемник, что, глянь, на лямочке висит...

Пока спускались с возвышенности, Стрельников заботливо придерживал повисший у него на шее – «на лямочке» – двуличный приемник, а Кукушкин развивал тему о пользе хорошей выпивки для повышения тонуса. Дескать, лучший бытовой транквилизатор – это алкоголь, а лучший среди алкогольных напитков – пахнущий клопами коньяк. И лучше всего, чтоб он пах французскими клопами. В крайнем случае армянскими.

Когда спустились с холмика-сопки, Кукушкина убедительно попросили заткнуться. Он не стал возмущаться или протестовать – запыхался сказочник, исходя словами и одновременно скользя кирзой по влажному глинозему.

В рыхлой, похожей на морскую губку туче наметились дыры. Дождь вконец измельчал, превратившись в морось. В призрачной и мокрой пелене пробовали летать особенно отчаянные комары, мелкий гнус смело кучковался возле умытой земли. А путники, повинуясь поводырю, шли все медленнее и медленнее, укорачивая шаг, стараясь не наступать на ломкие веточки под ногами и невольно сдерживая дыхание.

Возле просеки построение в затылок распалось, выстроились в ряд на границе леса и вырубки. Замерли, прислушиваясь, приглядываясь, изучая ландшафт.

Просека широка – метров двадцать с лишним. Пеньки да редкая зелень одиноко колосятся. Видно, что подросшую до размеров молодого деревца растительность достаточно регулярно вырубают. Охапки сухих стволиков педантично сложены в кучки. Травяной покров жалок и с проплешинами, не иначе, просеку окучивают какой-то химией. На той стороне просеки кусты с нездоровым цветом листьев. Посередине оголенного пространства с четко выверенным интервалом торчат белесые бетонные столбы. От столба к столбу, вдоль просеки, на положенной высоте тянутся провода. Типичная на первый взгляд линия электропередачи в лесу, но при более внимательном разглядывании замечаешь на каждом столбике, на макушке, растопырку – ежик антенны-«метлы».

Рогов молча указал пальцем на венчающие столбы «метелки» и после ткнул перстом в приемник, повисший поверх ветровки Стрельникова. Дядя Стрельников понимающе кивнул.

– А до меня не дошло, – встав на цыпочки, шепнул в ухо Лосеву Кукушкин. – На хрена это на столбах?

– Фиксируют сигнал «свой», – прошептал Лосев, нагнувшись к смешно оттопыренному природой уху писателя.

– И?.. – Губы писателя неприятно прикоснулись к мочке ушной раковины Лосева. – Где-то на центральном пульте зафиксировали, что прошел «свой»?

– Нет, наверное. Должно быть, сигнал делает нас невидимыми для дежурного за пультом слежения.

– Так это же глупо! Чего проще – зафиксировал «своего» и связался с ним по рации, а не ответит, тогда...

– Тихо вы! – вполголоса прикрикнул Рогов. – Идем. Быстро, цепью, со мной в ногу, кучно!

Пошли. Фактически побежали, толкаясь плечами, сохраняя физический контакт. На левом фланге – Рогов, на правом – Стрельников. Между ними как Пат и Паташонок Кукушкин с Лосевым.

Кукушкин сразу же поскользнулся, Лосев и Рогов его подхватили под локотки.

Ближе к середине просеки споткнулся о пенек Стрельников, устоял, схватившись за рюкзак Лосева, и теперь уже Кукушкин помог не упасть обоим.

– Кого мы, яп-понский бог, боимся? Медведей? У здешних мишек один глаз нормальный, в другом кинокамера?

– Заткнись, сказочник.

– Слушаюсь, дядя Паша!

Последний синхронный шаг квартета настоящих и мнимых предателей Родины по открытому пространству – и вот уже они разгребают руками переплетение кустарников.

– Ай, мама!.. – сдавленно вскрикивает Кукушкин и заканчивает тише. – Здесь колючая проволока, я палец порезал.

– Ложимся, – командует Рогов и, подавая пример, первым укладывается на бок.

Рогов ищет и находит на земле палку в кулак толщиной, в локоть длиной. Ловит торцом палки загогулины колючек на проволоке. Сообразительный Стрельников на своем фланге проделывает ту же операцию с другой палкой и другой загогулиной.

Минута, и палки-подпорки приподняли нижний ряд ощетинившейся колючками проволоки. Еще минута, и под колючками проползли все, включая сосущего раненый палец Кукушкина.

Рогов сапогом вышиб свою подпорку, Стрельников – свою. Встают, помогая друг другу. Кукушкин дует на обслюнявленный палец, остальные, грязные как черти, по мере возможностей приводят себя в относительный порядок – стирают грязь с лиц, отряхиваются.

– Лосев, найди пластырь, дай Аркаше.

– Некогда, – мотает головой Рогов. – Нехай ранку листочком покамест залепит. Пошли, – Рогов шагает, четверка привычно выстраивается в затылок за проводником в привычной очередности. – Береженых бог бережет. Отойдем подале от проплешин. Дождь несерьезный, на плешках в траве, на просеке, следы не раньше чем к вечеру замылятся. Мало ли чего, пошли от греха.

– Так за каким членом собачьим мы гурьбой топтали проплешины, когда могли бы по травке-муравке переставлять ходули след в след?

– Я просил, Аркадий Ильич, не выражайтесь.

– Помню-помню! Значит, не только возле, но и внутри полигона суеверия запрещают нецензурные выражения? К твоему сведению, голубчик, «член» – вполне литературное слово, и я...

– Аркадий! Заткнись, пожалуйста.

– О’кей, дядя Паша. Уже.

Попробовал бы писатель не заткнуться! Попытка, она, как известно, не пытка, однако при том темпе ходьбы, что задал впередсмотрящий Рогов, разговорчики в строю – занятие для мазохистов. Как разогнался маленький отряд-паровозик с локомотивом-Роговым во главе, так только и успевай пыхтеть, хватая воздух ртом, раздувая меха грудной клетки, моргая от просочившегося сквозь брови пота.