Чтение онлайн

«А не повернуть ли обратно, — Сергей даже дыхание затаил. — С первого вечера и сразу к себе тянет. Та еще, видать, девушка».

На последней площадке под ноги попалась выбитая керамическая плитка и загремела вниз.

— Тише ты! — шикнула Клавка. — Хозяйку разбудишь. Сюда, сюда. — Она нащупала его руку, протащила на буксире через одну дверь, другую.

И щелкнул выключатель. Свет розовый, приятный. Комната чистая. Обстановка не сказать, чтобы богатая, но ничего. Приемник, коврик на стене, кровать никелированная. Подушки пирамидкой.

— Разоблачайся.

Клавка надела фартук, повязалась по-деревенски косынкой и еще больше похорошела.

Сергей косил одним глазом на хозяйку, другим на стол. На столе появилась колбаса, яблоки, банка сардин. Под ложечкой заныло.

— Скоро я управилась? Вот так. Выпьем? За неутомимых тружениц в быту и на производстве. 8-е марта сегодня или не восьмое?

Тенькнули рюмки.

— Мне много нельзя. Не пью, — заотнекивался Сергей.

Клавка расхохоталась.

— Да уж мужчина ли ты? Не танцуешь, не пьешь…

После третьей рюмки Сергей поднялся:

— Я, н-наверное, п-пошагаю.

Клавка усмехнулась:

— Ложись спи, пошагаешь. Утречком уйдешь пораньше.

Она смахнула влажной тряпкой пыль с пола, бросила на него матрац, на матрац подушку, обдав воздухом, разостлала простыню.

— Это мне?

— Тебе. Не рассиживайся. Мне на занятия к восьми.

— Хм. Не боишься, оставляешь? Вдруг я на тебе… женюсь.

— Нет, не боюсь. Спокойной ночи. — И выключила свет.

Проснулся Сергей — дрожит. Не может сообразить, где он. В окне над занавеской звезда. Чуть слышно маленькие часики чакают. Дамские. Вспомнил: у Клавки.

И остальное вспомнил. Укрылся с головой простыней — не согреется никак. Решительно поднялся, подошел к кровати. Поискал край — свободный.

Откинул одеяло, прилег. Молчит. Потормошил за плечо. Плечо круглое, теплое.

— Клава…

— М?

— Спишь?

Молчит. Зевнула.

«А-а, в крайнем случае женюсь потом».

Сергей порывисто обнял ее и… очутился на полу.

Вспыхнул ночник. Клавка, оторвав вешалку, сорвала с гвоздя пальто, бросила Сергею, все еще сидящему возле кровати.

— Убирайся.

— Клава…

— Что: Клава? Думаешь, если пригласила, так и все можно?

— Ну, извини. Хочешь, я и правда женюсь на тебе?

— Не хочу. Одевайся и уходи. Я думала, ты не такой, как все, а ты…

Клавка вот-вот разревется. Она села к столу. Усталая-усталая. Будто смену камни ворочала.

— Может, встретимся, все-таки завтра? — мямлил Сергей.

— Никогда. Уходи, уходи!

До чего сложно все в жизни.

Сергей сбежал вниз, хлопнул дверью.

«Гляди-ка ты: краля. Да я сам не женился бы на тебе. Водишь каждого встречного-поперечного. Вторая Любовь Андреевна: хоть за кого, лишь бы с карманом. Думаешь, так себе заработком моим ты интересовалась?»

В Сергее ворочалось задетое самолюбие. Выставили. Его! А самолюбие через край делает человека дальтоником, для которого синее ли, зеленое ли — все черное.

Человек никогда не скажет: хватит, у меня все есть. Людская потребность бесконечна. Сергей уже и так подолгу стоял у раскрытого шифоньера, собираясь в театр, но Ее Величество Мода заставляла искать, спрашивать, где ты достал, толкаться в очередях. Чем он хуже других?

— Вовка, ты не знаешь, где можно пуловер купить?

Шрамм растерялся: очень уж какой-то неподходящий к обстановке вопрос: кругом груды железа, искры веером и… пуловер.

— Это который свитер без рукавов?

— Ну, — подтвердил Сергей.

Вовка глянул из-под рукавицы в нагревательную печь, не пора ли подавать заготовки на штамп.

— Холодноватые еще. Завтра у нас что? Воскресенье? Вместе поедем.

— Куда?

— На барахоловку. Подкову надо купить.

— Какую подкову? — раскрыл рот Сергей.

— Обнаковенную, лошадевую.

— На барахолке?

— О-о, там в конце месяца атомную бомбу можно купить…

Барахолка бурлила. Вовка скоро отстал и потерялся. Потеряешься, столько миру. Люди тискались в обнесенном забором квадрате, трясли штанами, лифчиками, пуховыми шалями, зонтиками, полушубками, чулками с черной пяткой, босоножками, валенками, рядились за каждый рубль, бились по рукам, не сходились в цене и расходились, чтобы сойтись, божились, ругались в бога, хаяли и расхваливали товар, роились, как пчелы вокруг ульев, около автолавок с зеленым трафаретом на кузовах «Росглавшвейторг», просили, требовали, приценялись к обновкам. Конец месяца.

Где-то у забора отчаянно заверещал милицейский свисток.

«На помощь зовет!»

Сергей, оставив очередь, запродирался на выручку.

Бойкая баба в плащ-накидке поверх полушубка и армейской шапке-ушанке с полудюжиной веретен шерстяной пряжи в поднятом кулаке шла на милиционера, как со связкой гранат на танк.

— Ты кого щупаешь? — на всю барахолку кричала она. — Нет, я спрашиваю: ты кого лапаешь? Ровня я тебе?

Милиционер пятился, циркал сверчком и водил глазами по сторонам, ожидая подкрепления.

«Так это ж Юсупов!» — узнал его Сергей.

— Гражданочка. Гражданка! — Он схватил тетку за руку и давнул книзу, но торговка вырвалась, крутнулась к нему и снова занесла над головой связку веретен.

— Ложись, мина! — крикнули из толпы и загоготали.

— Сережка, будь ты холера проклятой! — Она медленно, будто жалея, что даром замах пропал, опустила руку. — Здорово, Демаренок!

— Тетка Агафья? Ты чего воюешь?

— Пескулянт он, твой Агафий, — осмелел Юсупов. Он махнул рукой и ушел.