Чтение онлайн

Deus in adiutorium meum intende[19]. Утреня.

Тусклый свет скрывает склоненные лица поющих монахинь. Сонные голоса взлетают на Venite[20], на антифоне.

Что за диво. Что за чудо.

В ней снова шевелится неуемный внутренний жар, всепожирающее пламя Евиного проклятия, покидая это тело, пробивается наружу, на кожу. Но на этот раз, когда оно вихрится, невыносимое, внутри – новый хабит уже вымок от пота, – происходит странная вещь: сияющий зной этой вспышки вылетает из тела Мари, изливается в часовню, нисходит на каждую из монахинь, стремительно охватывает одну за другой. Жар опускается, жар играет новыми красками: в девочках-облатках на передних скамьях – крохотный язычок бледного пламени, в девушках-новициатках – алое, чуть темнее; захлестывая монахинь постарше, пламя сгущается в золото, в тех, кто сам вступил в пору, когда лишаются проклятия Евы, в пору тревоги, в ту пору, когда готова выброситься в окно, лишь бы избавиться от знойных гуморов тела – синее и зеленое, – и даже согбенных беззубых сестер, кто давным-давно из детородного возраста перешел в возраст покоя, заливает багряное золото. Жар опускается на головы монахинь, потом поднимается от каждой, образуя великое сочувственное сияние, оно крепчает, набирает скорость, летит красно-белым и раскаленно-синим вихрем. Зной переходит от тела к телу, монахини делят его друг с другом, как всё в аббатстве. Мари видит, как это происходит. Она видит, что даже аббатиса на смертном одре в комнате над трапезной тускло мерцает, точно сальная свечка во мраке.

А все поющие души ослепительно светят миру.

Часть третья

1

В сумерках Мари стоит на поле.

Это тоже озимая рожь.

Год 1188-й, аббатиса Эмма недавно скончалась после долгой болезни. После Эмминой смерти аббатисой избрали Мари. Полная коробка белых глиняных шаров – за Мари, меж ними единственный черный, Года, услышав новость, закрывает лицо рукавом. В последнее время субприоресса обращалась с животными грубо, они кричали во время дойки, наконец у нее деликатно отобрали ведро и отправили ее на виноградник, расхаживать туда-сюда по длинным рядам винограда и медленно петь Magnificat[21] целиком. К последнему ряду Года успокоилась, одумалась, хоть и понурила плечи, хоть и нашептывала по утрам свои печали в теплые уши животных. Исповедники милосердные, они моргали и прощали ее без епитимьи.

Утверждение Мари в должности аббатисы праздновали широко. Неслыханные расходы, ведь угостить требовалось многих и многих, показать могущество и богатство – сперва в городе у собора, а потом келейно, в обители, только для женщин, монахинь и служанок. Мари только вздыхала про себя, подсчитывая, сколько денег на это уйдет, сколько потребуется козлят, лебедей, фунтов пряностей и бочек вина. По счастью, пока Эмма болела, они жили экономно.

Но епархиальное начальство, видя такие расходы, делало кислую мину, а перебрав вина, кривилось от злости и бормотало: надо бы обшарить обитель, поискать утаенные богатства и перераспределить их. Первое решение Мари в должности аббатисы – и такая грубая ошибка. Во главе стола на пиру Мари сидела с улыбкой, но внутри у нее сквозил липкий холодок.

Наконец пир закончился, на обитель мягко опустилась ночь, и Руфь – когда-то они вместе с Мари были новициатками – поцеловала аббатису со словами: дорогая Мари, ты сегодня вся светишься. От тебя исходит небесное сияние.

Не сердись, Руфи, ответила аббатиса, но отныне ты должна называть меня “матушкой”, – и обе рассмеялись.

К тому времени, когда Мари выбрали аббатисой, жар окончания регул уже покинул ее. Проклятие Евы больше над нею не властно. Кровотечения прекратились, из Мари наконец извлекли ножи, с четырнадцати лет вонзавшиеся в ее утробу.

Вместо этого к ней пришла холодная долгая ясность.

Отныне она смотрит вдаль. Вглядывается в вечность.

Впоследствии в личном дневнике, спрятанном от монахинь, ныне своих дочерей, она опишет первое великое, потрясшее землю видение. Живо опишет случившееся.

Дело перед вечерней. Над холмами висят сумерки, солнце умирает в золотых и тенистых кольцах. В последнем его сиянии за спиною Мари белеет крохотное аббатство. В небе ласточки описывают дуги.

Вилланки возле телег поют песню страсти, такую древнюю, что Мари кажется, будто слова ее не английские, и хотя сестрам не след слушать эту мирскую мерзость, ее сильные, работящие монахини, согнувшись, слушают с полуулыбкой, полы их черных хабитов лежат на земле, точно тени, их серпы свистят в такт песне.

Мари содрогается.

И не успеет она вздохнуть, как мир затихает.

А потом во всей своей безграничности обращает мощь внимания на Мари.

На концах ее пальцев вспыхивает искра. Быстрее дыхания бежит по рукам, по плоти ее плеч, по внутренностям, сраму, коже, остро и ярко устраивается в ее горле. Над лесом расцветают удивительные краски. Небеса расступаются, раскалываются с грохотом, сотрясшим землю под ногами Мари. В расщелине Мари видит женщину, сотканную из величия всех городов мира, женщину, облеченную в сияние.

Над головою женщины звездный венец: так Мари понимает, что перед нею Дева Мария, лицо ее скрыто в ослепительном свете дюжины солнц.

В руках у Мадонны бутон винно-красной розы. Мадонна роняет розу из своего простора на лес под ногами, бутон расцветает и так же стремительно облетает. Лепестки кружат на ветру, каждый мягкий лепесток по назначенному узору вырывает из земли высокое дерево в лесу. Мари чувствует этот узор под пальцами, точно гладит его рукой, и знает, что это лабиринт, а в середине лабиринта Мари видит желтый цветок ракитника на тонком стебле: он светит полной луной.

Мадонна рукой отводит покров сияния от своего лица, и Мари дозволено видеть ее: у Мадонны лицо ее матери, совсем молодое, оно лучится любовью. Мари падает на колени.

Богородица вновь облекается сиянием и скрывается в небесной расщелине.

После ее ухода небо обретает естественный темно-синий цвет.

День лишается сияния. Мари, опомнившись, понимает, что стоит на коленях в окружении дочерей.

Аббатиса уже стара, у нее был приступ, восклицает кто-то; ей всего сорок семь, возражает сердитый голос, она сильная, глупая ты девчонка, или ты ослепла, не видишь, аббатисе явился ангел?

Мари открывает глаза, улыбается дочерям, и они умолкают: таким сиянием и могуществом наделила ее Мадонна. Мари кожей чувствует их изумление.

Все хорошо, говорит Мари. Правда, все очень-очень хорошо.

Вдали звонят к вечерне. Мари отсылает монахинь в обитель, вилланки с фримартинами и тележками направляются в амбары, а Мари, подобрав полы хабита, во всю прыть, несмотря на великий рост, бежит через поле к себе. Проносится по саду, поднимается в свои покои, хотя кухарка и спрашивает аббатису, что той приготовить на ужин, но Мари не останавливается. Она заходит в кабинет и записывает свое видение.

Лишь воссоздав пережитое чернилами на пергаменте, Мари осмысляет видение и переносит его в личный дневник.

Видения неполны, пока их не запишешь и не отступишь на шаг, не покрутишь в руке так и эдак.

Мари видит, что в большом мире рыщут звери Апокалипсиса, оставляя за собой дымящийся черный след на обожженной земле. Падение Иерусалима, понимает Мари, повлечет за собой падение всего христианского мира. Христиан будут убивать, насиловать, обращать в рабство. Евреев в христианских землях обвинят во всем, переловят в домах, сожгут на кострах, прирежут без всякой жалости, женщин и детей похоронят живьем. Голод, завоевания, пожары, землетрясения; трупы устилают равнины. На головы всех живых пало облако незримого зла, оно омрачает воздух даже там, где они стоят. Долг Мари как матери своим дочерям сделать так, чтобы в обители это облако не видели и в глаза.