Чтение онлайн

Когда мы едем по Фурштадтской улице, Мамудов говорит, что высадит меня у входа в консульство и завернет за угол (гражданским автомобилям не позволено ошиваться возле священного пространства американцев).

— Вы неважно выглядите, ваше превосходительство, — говорит мне Мамудов. — Почему бы немного не вздремнуть дома? Мы бы захватили с собой азиатскую девушку из борделя и немного «Ативана» из Американской клиники. Как вам будет угодно.

— На khui азиатскую девушку, — ответил я, распахивая дверцу. — Разве я не мужчина, Мамудов?

Снаружи царила напряженная атмосфера, которая возникает, когда западное консульство вынуждено находиться на грязной улице третьего мира и местным нейтронам и электронам не позволено смешиваться с положительным зарядом Запада. Я почувствовал, как меня отбрасывает невидимым ветром, и чуть не упал. Однако американский флаг над консульством дружелюбно помахал мне, подбадривая. Я перешел через дорогу и наткнулся на двух русских болванов, один из которых был подстрижен под Цезаря (чтобы замаскировать солидную лысину), второй — с волосами, завязанными хвостом. Оба они составляли примерно две трети от моей массы; от них пахло гречневой кашей и дешевыми сосисками, и на их форме красовались полосы и звезды американского флага.

— Мы можем вам чем-нибудь помочь? — спросил тот, который с хвостом, когда я, качаясь, поплелся к доске объявлений, где канцелярским стилем были изложены Правила Унижения для русских просителей визы: «Закон США усматривает за каждым прошением о неиммигрантской визе намерение иммигрировать. Бремя доказательства, что таковое намерение отсутствует, ложится на лицо, подавшее прошение». Иными словами: «Все вы проститутки и бандиты, так что не трудитесь подавать прошение».

— Мы можем вам чем-нибудь помочь? — повторил хвостатый. На лице у него был шрам, идущий от лба к подбородку, как будто его уронили в детстве. — Это место не для тебя парень. Консульство закрыто. Отвали.

— Я хочу видеть поверенного в делах, — сказал я. — Я Миша Вайнберг, сын знаменитого Бориса Вайнберга, который помочился на собаку перед штаб-квартирой КГБ в советские времена. — Прислонившись к стене консульства, я раскинул руки, выставив напоказ белый живот — точно так же, как щенок показывает, что он беззащитен перед большой собакой. — Мой отец — очень большой диссидент. Больше, чем Шаранский! Как только американцы услышат, что он сделал для свободы религии, они поставят ему статую на Таймс-Сквер.

Двое секьюрити обменялись широкими улыбками. Не часто выпадает такая удача: в официальном качестве набить морду еврею; а уж когда выпала, нужно за нее хвататься. Нужно избить еврея за церковь и отечество, а иначе ты будешь жалеть об упущенном шансе всю оставшуюся жизнь. Парень со стрижкой Цезаря набычился и сказал:

— Если ты не уберешься сию же минуту, у тебя будут проблемы.

— Может быть, тебе пойти в израильское консульство, — предложил тот, который с хвостом. — Уверен, там тебе больше повезет.

— Чемодан! Вокзал! Израиль! — проскандировал Цезарь знакомое русское заклинание, призывающее евреев покинуть эту страну. Хвостатый подхватил этот рефрен, и они вместе просмаковали приятную минуту.

— Вот погодите, я расскажу поверенному в делах, что его консульство охраняет парочка антисемитов, — пригрозил я, брызгая слюной, отдающей алкоголем. — Вам придется работать в консульстве в Екатеринбурге, так что одевайтесь потеплее, мудаки.

Я не сразу понял, что они меня дубасят. Я смотрел на женщину, которая вывесила за окно ковер и выбивала его, поэтому решил, что это ее удары звучат на тихой улице. Надо отдать должное моим мучителям: Хвост и Цезарь были крепкие русские парни двадцати с лишним лет, целеустремленные и разъяренные. Однако колошматить мое сало не так-то легко — для этого требуется сноровка.

— О-о-о, — застонал я, ничего не понимая с пьяных глаз. — Что со мной происходит?

— Давай-ка вмажем ему по печени и почкам, — предложил Цезарь, отирая свое вспотевшее чело.

Они стали целиться в эти хрупкие органы, но безрезультатно: жировой слой надежно меня защищая. Когда кулак врезался в жир, я только клонился на один бок, поворачиваясь то к Цезарю, то к Хвосту. И пользовался каждым случаем, чтобы немного рассказать им о моей жизни.

— Я изучал мультикультурализм в Эксидентал-колледже…

Удар левой в печень.

— Моя мама назвала меня Миша, но хасиды звали меня Моисеем…

Удар правой в левую почку.

— Я основываю благотворительный фонд для самых бедных детей — под названием «Мишины дети»…

Сокрушительный удар в печень.

— Руанна целовала мой khui снизу…

Удар по почкам.

— Я лучший американец, чем американцы, рожденные в Америке…

Удар в солнечное сплетение.

— Когда я вернусь в Нью-Йорк, то, пожалуй, поселюсь в Вильямсбурге…

На меня сыпались проклятия, слышалось тяжелое дыхание, пахло потом. Мне было жаль этих ребят в форме с полосами и звездами, охранявших тех самых людей, которых должны бы ненавидеть. Мы все вместе умрем в этом дурацком гребаном городе с замерзшими окнами и дворами-колодцами. Наши надгробия осквернят, наши имена покроются свастиками и птичьим пометом, а рядом с нами будут гнить наши мамы со своими сковородками. Какой во всем этом смысл? Что убережет нас от неизбежного?

— Вам надо целиться в горло и спинной хребет, — посоветовал я охранникам. — Если вы нанесете удар в мой горб, я, наверное, умру на месте. Да и зачем жить, если всегда зависишь от чьей-то милости.

Охранники медленно опустились на тротуар, а я улегся рядом из солидарности. Они подложили мне руки под спину, так что мы лежали втроем, как бы обнявшись.

— Почему ты хочешь, чтобы мы делали тебе больно? — спросил Хвост. — Ты принимаешь нас за животных? Нам не нравится делать людям больно, что бы ты ни думал.

— Мне нужно уехать в Америку. Я влюблен в красивую девушку из Бронкса.

— В ту, знаменитую, с большим задом?

— Нет, ее зовут Руанна Салес. Она знаменита только в своем собственном квартале. На этой неделе я послал ей дюжину е-мейлов, а она не ответила. За ней волочится один тип, у которого есть американское гражданство. Писатель.