Аденома простаты
Шрифт:
На другой день она написала заявление об уходе. Попросила без отработки. Пермякова кивнула и молча его подмахнула.
– Прощай, – сказала она Борису, когда тот решил ее проводить. – Не надо, не провожай. Это больно. Я буду всегда любить тебя и помнить всегда.
Она тихо поцеловала его в губы. Поцелуй был холодным, как лоб у покойника.
– А в Прикамск я еще вернусь.
Через несколько дней наступила очередная пятница с традиционными Борисо-Глебскими посиделками. Хотелось спеть, как раньше:
– Ба-ня, во-одка, гар-монь и ло-сось! Ба-ня, во-одка, гар-монь и ло-сось!
Но Борису было не до песен.
– Если ты все про всех знаешь, значит, ты и про Аглаю все знал? – вдруг осенило его.
– Что ты имеешь в виду, Гордей? – переспросил Глеб.
– Знал, что она строила квартиру у этих сволочей?
– Я тебя умоляю. Конечно, знал.
– А почему мне ничего не сказал? Почему молчал? – закричал Борис, схватив за рубашку Глеба. – Сволочь ты после этого, Нинельич.
– Чтобы ты, мудак, не напортачил чего не надо, чтобы дров не наломал. Ты бы все равно ничего не изменил. А Аглае и другим дольщикам только хуже бы сделал. Ей просто пока не повезло. Это как шальная пуля на фронте. А пуля-дура не выбирает.
– Какая пуля? Что ты несешь?
– Но это не смерть, это ранение. Она сейчас успокоится. Сменит обстановку. Поработает в деревне. А долгостроем ихним займется государство. Жуликов посадят, если поймают, а дом все равно когда-нибудь достроят. И получит твоя Аглая свою квартиру.
– Все равно это нечестно.
– Да, жалко девку. Пострадала не за хрен собачий. А статья в газете – это единственное, чем мы тогда могли ей помочь. Денег она все равно не взяла бы. Гордая. И честная. Когда поют пушки, музы молчат.
– Совести у них нет, – проговорил на это Гордеев.
Конец ознакомительного фрагмента.