Афган
Шрифт:
– Может, тебе, баба Варя, помочь иль принести чего? – спросила юная красавица.
– Помоги, помоги, милая. А принесть, разве что груздочков. Я в энтом годе прихворнула и осталась без грибочков и без ягодок.
Анюта убежала, баба Варя плотней прикрыла за нею дверь и тихо, как бы боясь, что её может кто-то подслушать, сказала:
– Приглянулся, видать, ты ей. Вся так и светится. Вот уж кому-то счастье достанется. Клад, а не девка. И красивая, и работящая, и умная. У них горе тут получилось: Анфису, мать Анюты, ликтричеством убило. Пьяный Федька Стрелов на тракторе столб завалил, а она шла с фермы и наступила на проволоку. И средненькая с ей была, как ту не убило? Видать, Бог смилостивился. Вот теперь четверо сиротами и растут, а Анюта самая старшая, за всеми и приглядывает заместо матери, а самой в пору с куклами водиться. Школу нонче закончила на одне пятерки, ей бы учиться на врачиху аль учителку, да куды там. Жалко девку, загинет она тут.
– А отец есть?
Баба Варя махнула рукой с таким видом, что если и есть этот отец, то проку от него всё равно мало.
– Пьёт, варнак, запоем. Инвалидом через то стал, а всё неймётся ему. После похорон Анфиски так совсем сдурел. Я ему и так, и этак, говорю, опомнись, Миколаич, у тебя же детки малые, а он плачет и ничего не говорит. Ему ж два аль три года тому руки отрезали, сразу обедви, пьяный отморозил. Как ноги спасли, ума не приложу. А то б мучайся с им.
Хлопнула калитка, послышались лёгкие, быстрые шаги. Баба Варя ещё тише, приблизившись вплотную к офицеру, зашептала скороговоркой:
– Ты тольки ей об энтом не говори и не спрашивай, она стыдится.
Анюта не вошла, а влетела. Она успела переодеться, на ней были шерстяная вязаная кофточка и в косую полоску расклешённая юбка, на плечи наброшено пальто. Светлые волнистые волосы раскинулись по плечам.
– Ты, девка, совсем сдурела! Бить тебя некому! – возмутилась баба Варя. – Поглядите вы на её, люди добрые, в такой мороз и бегать голоушей!
Девушка улыбалась милой улыбкой, ей в радость были эти заботливые упрёки, она прижалась к старушке и поцеловала её в щеку.
– И чо мне с тобой делать, проказница ты этакая? – стараясь придать голосу суровость, развела руками старушка.
Чай пили из блестящего, с полустёртыми медалями на жёлтых, излучающих жар боках, самовара. К чаю Варвара Спиридоновна подала пирожки с черёмухой, голубичное кисленькое варенье, шанежки, предложила гостю «для сугреву» стопочку. Гость не отказался, извинившись, представился – Александр Андреевич Гайдаенко. На дополнительный вопрос бабы Вари, есть ли семья, ответил, что женат, сыну восемь лет. Есть отец, живёт в деревне, в Сибири, живёт один, мать умерла давно уже. У Варвары Спиридоновны вырвалось сожаление по поводу одиночества отца.
– Плохо ему, бедному, поди, – покачала она головой. – Я тож, скоро тридцать годков будет, как схоронила свово, после ранений так и не смог поправиться. Одна четверых поднимала. А мужику одному совсем невмоготу.
Александр понял невысказанный упрек в его адрес, хотел сказать, что неоднократно звал старика к себе, да тот каждый раз, к великой радости невестки, отказывался, ссылаясь на плохое здоровье, вредность смены климата… Вспомнилось, как в последнюю встречу он сказал сыну: «Здесь похоронены родные, здесь и мне лежать. Да и что я буду там делать среди чужих?»
Баба Варя плеснула и себе на донышко рюмки «беленькой», а про Анюту сказала, что ей ещё рано даже нюхать, не только пить. Анюта очень смущалась, боясь показаться невоспитанной, с плохими манерами, она старалась делать всё так, как пишут в книгах, и как учила их классная Валентина Владимировна. Но вилка в левой руке не держалась, да и в правой тоже, упругий груздь сопротивлялся, соскальзывал с вилки, крутился в тарелке и, будучи уже наколотым, всё же в последний момент спрыгнул с вилки на юбку девушки, заставив вспыхнуть её лицо густым пионовым цветом. Ах, как ей бедняжке было стыдно.
«Слава Богу, хоть этого он не заметил! – боясь выдохнуть, подумала Анюта, стрельнув взглядом в сторону гостя. Тот ничем себя не выдал, ел с аппетитом хорошо проголодавшегося мужика. – Да и кто он мне такой, чтобы так думать? Побудет тут, побегает по лесу, в снегу поваляется, поахает и… был таков», – старалась успокоить себя Анюта.
Гость похвалил грузди, сказал, что лучших грибов ему не приходилось есть. Хотя и богата Белоруссия грибами да ягодами, но таких, как в Сибири и на Урале, нет, пожалуй, нигде.
Анюте по душе пришёлся офицер, и не только тем, что ел и нахваливал её грибы, это, конечно, тоже сыграло свою роль. Ей всё в нём нравилось и без того: и красивое умное лицо, и статная фигура, и немногословность, рассудительность. Хотелось разве что больше весёлости, да это пока меньше всего ему удавалось. Выдавали его настроение глаза. Они часто замирали на одной точке, и офицер уходил в себя, не замечал ничего вокруг, а потом в одно мгновение освобождался от оцепенения и становился прежним – внимательным и обаятельным собеседником.
Варвара Спиридоновна, эта мудрая старушка с тяжёлой судьбой матери-крестьянки, поняла скоро, что не так просто вот взял, да и прикатил к ней в глухомань этот человек, а что-то оборвалось в нём, что-то тяжёлое притаилось у него на душе.
После ужина Анюта мигом убрала со стола, помыла и разложила по полочкам посуду, принесла беремя смолистых лиственничных дров, заглянула в кадку для воды, схватила ведра и скрылась во тьме ночи, хлопнув калиткой.
– Огонь – не девка! – похвалила её баба Варя. – Глаз да глаз за ей нужон. Вот опять схватила, дурёха, большие ведра и умчалась нагишом. Чо ты будешь с ей делать? Ведь только говорила.
Александр понял слова бабы Вари и, всё же боясь, что она может истолковать его поступок иначе, сказал, что пойдёт и поможет Анюте.
– Иди, иди, милок, – поощрила его старушка, – помоги паршивице, да прихвати ей вон энту куфайчонку, – показала она на висящую у двери под цветастой занавеской телогрейку.
Когда Александр подошёл к колодцу за баней, Анюта доставала второе ведро воды. Он накинул ей на плечи телогрейку и перехватил ведро, руки их соприкоснулись, и как током поразило обоих.