Афродита
Шрифт:
Миртоклея подняла мертвую руку и вытянула ее вдоль тела. Она хотела распрямить и левую ногу, но колено Кризи уже закоченело, и девушка ничего не смогла сделать.
— Родис, — окликнула она дрожащим голосом. — Теперь ты можешь войти.
Та робко вошла. Лицо ее осунулось, глаза были широко раскрыты...
Едва став рядом, подруги бросились друг другу в объятия и залились слезами.
— Бедная Кризи! Бедная Кризи!
С отчаянием они целовали друг друга в щеки; но сейчас в этих поцелуях не было ничего чувственного: привкус слез на губах смешивался с оцепенением их невинных душ.
Они рыдали, иногда взглядывая друг на друга, иногда начинали говорить в один голос, и слова сменялись всхлипываниями:
— Мы так любили ее! Она была нам не просто подругой! Она была нам старшей сестрой! Она была нашей юной матерью!
— Такой юной матерью! — вторила, задыхаясь от слез, Родис.
Мирто, подтолкнув ее к покойнице, тихо сказала:
— Поцелуй ее.
Девушки склонились над постелью и, снова зарыдав, так, что слезы падали на мертвое лицо, поцеловали ледяной лоб Кризи.
Мирто схватилась за голову, причитая:
— Кризи, моя Кризи! Ты, которая была самой красивой и самой обожаемой из всех женщин; ты, которая была похожа на богиню, недаром тебя за нее принял весь народ; где ты теперь? Что с тобою сделали? Ты жила, давая всем радость. Не было плода более сочного, чем твой рот; не было света ярче, чем свет твоих глаз; с твоей кожей не могла сравниться самая роскошная одежда; в твоем теле обитало наслаждение; когда ты распускала волосы, они опьяняли, как вино; когда ты обнимала кого-нибудь, этот человек мог мечтать только об одном: умереть в твоих объятиях!
Родис продолжала плакать.
Мирто взяла ее за руку.
— Кризи, милая Кризи, ты говорила, что мы, Родис и Миртоклея, поженимся однажды. Наш союз рождается здесь, сейчас, и это грустная помолвка, ибо она окроплена кровью и слезами. Но боль соединяет сердца крепче, чем даже любовь. Те, кто когда-либо плакал вместе, уже никогда не расстанутся. Мы предадим земле твое тело, дорогая Кризи, и мы обрежем наши волосы на твоей могиле.
Миртоклея обернула тело покрывалом, затем повернулась к Родис:
— Помоги мне.
Они вдвоем приподняли труп. Но ноша была слишком тяжела для их тонких рук, и они вновь опустили ее.
— Давай снимем сандалии, — предложила Мирто. — Пойдем босиком. Тюремщик, должно быть, уснул... Если мы не разбудим его, то вынесем тело, если он заметит нас, то ничего не даст сделать. Ну а завтра, увидев пустую постель, он скажет солдатам, что сам сбросил тело в ров, как велит закон. Не бойся, Родис... Привяжи сандалии к поясу, как я. Пойдем. Возьми ее под коленями, а я — за плечи. Ступай тихо и медленно...
Погребение
Повернув за угол, девушки опустили тело наземь и надели сандалии. Ноги Родис, слишком нежные, чтобы ходить босиком, были исцарапаны и кровоточили.
Ночь стояла светлая, лунная. Тишина царила над городом. Серые тени падали на середину улицы, повторяя очертания домов.
Немного передохнув, девушки вновь взялись за свою скорбную ношу.
— Но где мы захороним ее? Где?
— На кладбище Германубиса. Там никогда никого не бывает. Там ей будет спокойно.
— Бедная Кризи! Думал ли кто-нибудь, что в последний путь она отправится не на погребальной колеснице, усыпанной венками, а вот так, тайно, замотанная в накидку, словно краденая вещь!
И обе девушки принялись говорить так быстро, с такой горячностью, словно боялись остаться в полной тишине рядом с трупом.
Все случившееся было непостижимо для них. Откуда она могла взять зеркало, гребень и ожерелье? Она не могла сама похитить жемчуг богини: Храм охранялся слишком тщательно, чтобы куртизанке удалось проникнуть в него. Значит, кто-то сделал это для нее. Но кто? Неизвестно, были ли у нее любовники среди тех, кто имел доступ к статуе богини. И если это сделал кто-то другой, почему она не указала на него?! И вообще, к чему были совершены эти три преступления? Чему они послужили, кроме ее собственной гибели? Ни одна женщина не совершит таких безумств... если только она не влюблена. Значит, Кризи была влюблена. Но в кого?
— Нам никогда не узнать этого, — заключила флейтистка. — Она унесла в могилу свою тайну. Даже если в этом замешан еще кто-то, он никогда не признается.
Родис, которая еле держалась на ногах, простонала:
— Я больше не могу, Мирто, я больше не могу! Я сейчас упаду! У меня нет сил от жалости и горя!
Миртоклея чуть подтолкнула ее:
— Потерпи еще немного, малышка, мы должны ее донести. Ведь речь идет о ее загробной жизни! Если Кризи не будет погребена, а в руку ее не будет вложен обол, она будет вечно бродить по берегам Аида, не в силах заплатить перевозчику, и когда мы, Родис, тоже уйдем из этого мира и встретимся с Кризи, она не простит нам этого, и нам не будет оправдания!
Родис, измученная, уткнулась в руку подруги и зарыдала.
— Скорее, скорее! — прошептала Миртоклея, — кто-то идет в нашу сторону. Давай прикроем тело своими туниками. Если его увидят, мы пропали!..
Она умолкла, а затем проговорила:
— Это Тимон. Я узнала его. Тимон, а с ним четыре женщины. Боги! Что сейчас будет! Он, который привык смеяться над всем на свете, он пошутит над нами и...
И, подхваченная внезапной мыслью, она бросилась навстречу горстке людей.
— Тимон, — окликнула она умоляюще. — Тимон, остановись. Выслушай меня, прошу! Я должна сказать тебе что-то очень важное. Мне нужно поговорить с тобой наедине.
— Малышка, — удивился юноша. — Как ты взволнована! Неужто ты потеряла застежку туники или, может, твоя кукла разбила себе нос? Это и впрямь очень важно!
Девушка бросила на него полный муки взгляд, но спутницы Тимона — Филотис, Каллистон, Сезо и Трифера — начали терять терпение.
— Иди, глупышка, — сказала Трифера. — Если ты высосала все молочко своей кормилицы, ничем помочь не можем: у нас его нет. Уже светает, а в такое время крошки вроде тебя должны быть в постели. С каких пор детям разрешено гулять по ночам?