Акимуды
Шрифт:
На большом острове была та же температура, хотя соседние острова находятся в разных полушариях, но там гарнизон наших доблестных пограничников был одет в зимние шинели. Шапки и валенки. Никаких NO FEAR. Прикажи своему сердцу объявить лето, будет лето, а не то зима… зима… зима.
Я родился под знаком страха. Первое мое осознанное впечатление – череп и кости на электрическом столбе летом в Раздорах, которые тогда были еще глухим Подмосковьем. Иногда я думаю, что именно тот мой младенческий панический страх дотронуться до столба и дал мне силы стать писателем. Литература находится в подвижном взаимодействии со страхом. Я благодарен столбу. Литература научила меня тому, что я не люблю бояться. В этом я вижу свое скромное бесстрашие.
Я прошел, как ледокол, насквозь через огромную толпу и поднялся на трибуну. Денис, бывший любовник Зяблика, владелец заводов и яхт, держал речь. Он выкрикивал революционные лозунги. Другие революционеры – знакомые дедушки и совсем молодые люди – поводили живыми глазами и с холодком оглядывали друг друга. Казалось, они уже собрались делить революционные портфели. На мне были джинсы кирпичного цвета, и дружески настроенные ко мне революционеры решили, что они мне очень идут. Другие отворачивались, считая меня ставленником Акимуда.
– Долой мертвых!
– Долой! – Многотысячная толпа с разноцветными флагами принадлежности к разной совести так громыхнула словом «долой!», что небо покрылось взлетевшими от испуга птицами и стало черным.
Мне припомнился тот день, когда выли московские сирены, загоня живых под землю. Теперь настало время выть мертвым.
Кто виноват в том, что живая Россия проснулась? Еще недавно она мирно похрапывала, и казалось, жизнь умерла в ней на долгие годы. Кто мог предвидеть, что в снегопад на улицы выйдут толпы живых людей? Ни один человек в мире.
В России время то мерится вечностью, то несется с окаянной скоростью. Я думал, я знаю, что будет с Россией через десять лет; теперь непонятно, что случится завтра. Мы жили при царском самодержавии, при сталинском самодержавии, нам казалось, что мертвые переживут нас. Когда Главный вернулся, чтобы возглавить мертвецов, все так или иначе сжились с мыслью, что это – судьба страны. Вдруг русская демократия полезла из-под земли, как те же самые мертвецы на станции метро «Маяковская», и это ее явление шокировало не только власть, но и саму русскую демократию.
Власть сама виновата в том, что народ повалил на митинги. Идеологией Главного до Мертвой войны стал торг: обмен лояльности граждан на свободу частной жизни. Мы получили невиданную в России возможность выбирать себе стиль жизни. За годы Главного эта свобода нас развратила. Нам захотелось большего, чем просто частной свободы. Стоя в пробках и сидя в кафе, мы заражались вредными мыслями о том, что мы хотим хотеть.
Но представим себе, что Главный сойдет с ума и даст нам свободу. Если кто хочет в России либерализма, то это должен быть захват власти, а не выборы. А после захвата – жесткий режим либерализма. При Екатерине Великой в России начался картофельный бум. Никто не хотел ее сажать. Крестьяне бунтовали. Картошка – хорошая вещь, но незнакомая. Царица насаждала картошку силой. Собственно, то же самое ждет русский демократический либерализм. Его можно насадить пока что только силой.
– Алло, старик! – В разгар моих размышлений о судьбах родины на революционной трибуне в телефоне возник голос Лядова.
– Привет!
– Старик, меня только что выпустили из тюрьмы!
– Поздравляю! Как там было?
– У меня было точное ощущение d'ej`a vu! Мы столько раз ругали наши тюрьмы, которые плакали по нам, что мне показалось, что я уже там сидел. Все было один в один.
Никаких отклонений от ужаса.
– В тюрьме тоже командуют мертвяки?
– Какие мертвяки? Только такие оголтелые мистики, как ты, верят в загробные сказки. Я, как биолог, тебе говорю: нормальные живые садисты!
Я стоял на трибуне и видел невозможное: десятки тысяч людей. Кто вы? Будущие эмигранты, будущие кухонные зубоскалы, будущие раздавленные насекомые или будущие победители?
– Ты будешь выступать? – спросил Денис.
Я приготовился выступать. Что я собираюсь сказать народу?
……………………………………………………………………………………………………………………………………..
– Папа нас все-таки отзывает! – Акимуд в полном расстройстве вошел в спальню к Лизавете.
Лизавета полулежала в пурпурной постели на высоких подушках и, обнаженная, читала «Mein Kampf».
Она отложила книгу и посмотрела на мужа:
– Отзывает? Он что, рехнулся? В такое время!
– Я именно об этом ему написал!
– Странно. Твой папа за кого?
Акимуд помолчал.
– Лиза, что ты несешь! Это – богохульство.
– Цыпленок! Русская идея требует русского бога, а не кого-то там извне, из Солнечной системы. Все это слишком абстрактно и пахнет либеральным гуманизмом.
– С женщинами трудно спорить, – вздохнул Акимуд. – На самом деле я просто устал.
– Цыпленок!
– Я – утка, а не цыпленок! – уточнил Акимуд.
– Ника, воскреси Зяблика, – появился я на пороге.
– Да подожди ты!
Лизавета, не прикрывая своей наготы, укорила меня, что во всем виноваты мои страхи.
– Не было бы твоих страхов – не было бы и Акимуд, – сказала она. – Поехали с нами?
– Зачем? Зачем мне эта акимудская пустыня?
– У тебя превратные представления.
– Я не населяю ад своими личными врагами, не свожу с ними счеты. В России жизнь как на войне – страшно, но каждую минуту надо уметь делать выбор. Если Россия тебя кинет, ты отойдешь, обогащенный знанием.
– Зяблик считала ее просто-напросто хамской страной.
– Это зверинец. В Южной Африке есть огромный зоопарк…
– Ты тяжело болен Россией.
– Ника, – сказал я, – нам нужен новый Петр Первый…
– Масштабный либеральный диктатор с чувством справедливости, который поровну раздал бы всем нефтяные конфеты… Где я тебе такого найду?