Аконит
Шрифт:
На эшафот Кристофер взошел сам, что-то бросив своему конвоиру, и тот криво усмехнулся. Неужели пошутил? Кора почувствовала, как слезы, остужаемые ветром, заструились по щекам. Все же она их не сдержала.
Пока зачитывали обвинение и приговор, Кора следила за дядюшкой. Он по очереди останавливал взгляд на каждом из них. Сначала серьезно посмотрел на своего старинного друга, и папа ответил медленным кивком, а Кристофер облегченно улыбнулся. Затем перевел взгляд на Максимилиана, который буркнул что-то неразборчивое, вроде «какой же ты идиот», вызвав ухмылку у дядюшки Криса. Затем Кора поймала его взгляд и снова всхлипнула, усердно стирая рукавом слезы, чтобы видеть его без мутной пелены. Она не знала, как выразить хоть что-то, потому просто постаралась улыбнуться ему, смаргивая все новые слезы.
Дядя тоже улыбнулся, как улыбался ей всегда, мягко и ободряюще, мол, выше нос, Бельчонок. Кора не могла смотреть на него и не могла не смотреть. Внутри нее все разрывалось, боль раздирала на кусочки, отчаяние жгло льдом, но Кора смотрела. Она хотела бы касаться взглядом, обнять его крепко-крепко, но бессилие ее было бесконечным. Она только утирала слезы и смотрела в глаза цвета неба, которое Кристофер больше не увидит.
Тяжелые тучи громыхнули грозно, молния вдали прорезала воздух фиолетовой вспышкой.
Кора вдруг почувствовала, как рука ее соскальзывает с пальцев Гила, который вновь вырывается вперед. Его сдерживали папа и Максимилиан, а подоспевший Рие затыкал ему рот.
– Не надо, frere, не нужно.
И Кора поняла, что услышала часть слов, что видела, как глаза Гила разгорались светом. Вот-вот он закончит то, что хотел крикнуть: «Я Аконит». Он смог бы доказать это, он мог бы прямо в сей же миг убить всех на площади и всю собравшуюся толпу. Он мог спасти отца. Он мог.
– Пожалуйста, – Гил всхлипнул, – я должен…
Но Рие грубо пнул протез Гила так, что ему пришлось повиснуть на Максимилиане, чтобы удержать вертикальное положение. Кора опустила взгляд к протезу, который теперь был перебит почти пополам. Рие знал, куда и как ударить, чтобы лишить Гила возможности ходить.
Челюсть тряслась, а зубы отбивали рваный ритм. Кора прижалась к отцу, который приобнял ее и придерживал, чтобы она не упала. А Кора была близка к этому – к тому, чтобы свалиться без чувств прямо там. Особенно когда с ужасом заметила, что Кристофера подвели к виселице. Совсем скоро на него наденут мешок, и лицо его скроется.
Кристофер тоже знал это, потому теперь жадно всматривался в лицо своего сына. Гил плакал, и это уничтожало Кору еще сильнее. Она уже тихо выла на одной ноте, неспособная даже на какую-то осмысленность. Она только думала об отце и сыне.
О Кристофере, который хоронил изуродованное тело, думая, что это его ребенок. О Кристофере, который смотрел, как гроб с мертвой женой опускается в землю. О Кристофере, который жил так долго, топя горе в выпивке, стреляя в голову из револьвера, где в барабане лишь одна пуля, словно надеясь все закончить. О Кристофере, который наконец вернул сына. И о Гиле, который теперь терял отца.
В последний раз блеснули голубые глаза, а губы сложились в улыбке.
В последний раз.
Мешок опустился на голову Кристофера, а веревку закрепили на его шее. Когда люк под ногами его раскрылся, Кора не выдержала, она вскрикнула, раздирая себе горло криком, и все потемнело.
Потемнело, как наверняка потемнело в глазах Кристофера. Только вот Кора просто потеряла сознание, она очнется, а Кристофер нет. Он перестал быть. Он отдал себя в уплату за то, чтобы его сын имел шанс жить.
Кристофер Хантмэн умер.
История Аконита закончилась.
40. Нортвуд
Начало осени выдалось теплым. Немного пожухлая трава устилала землю, качались, шелестя иссушеной листвой, ветви деревьев, где-то виднелись кусты и острая крыша небольшого храма Первого.
Кора привычно опустилась на лавочку, как опускалась всегда, приходя на кладбище к Гилу вместе с Кристофером. Теперь она приходила к Кристоферу вместе с Гилом. Со дня казни уже прошел год. С тех пор многое изменилось.
Новоиспеченный дюк Баррет покинул страну. Ему не предъявили обвинений, как и его погибшему отцу, но всполошенное событиями общество, конечно, не могло как раньше относиться к Барретам. Король еще зимой отрекся от трона, чтобы хоть как-то смягчить народные волнения от того, что один из его приближенных, к тому же связанных родственной связью, создал лабораторию, где проводили опыты над детьми.
Бывшие узники лаборатории (по крайней мере, те, которые хотели) медленно начали приобретать старые имена. Пришлось поработать в архивах, чтобы отыскать имена детей, пропавших в то время, и понять, кем были «кирпичи».
Из кипящей столицы Кора уехала в маленький городок. Там она вела свою колонку, посвященную женским правам. Пока ей нравилось, к тому же там не было ни единого напоминания о том, через что пришлось пройти. Ни знакомых полицейских, ни убийств, ни сплетен о власти. Изредка что-то докатывалось и до них, но быстро затухало. В городке всегда было относительно спокойно – то, что нужно тем, кто ужасно устал от смертей и боли.
– Мистер Нортвуд, – Рие шутливо поклонился, подходя ближе.
После свадьбы, которая прошла в очень узком кругу самых близких, Гилберт взял фамилию Нортвудов. Потому что Гилберт Хантмэн так и остался числиться без вести пропавшим узником лаборатории. Вместо могилы теперь стоял небольшой обелиск, посвященный не только юному Хантмэну, но и другим детям, погибшим или пропавшим из-за действий лаборатории. Рядом были две могилы: Джун и Кристофера Хантмэнов. На могиле последнего всегда лежал аконит. Его не приносил никто из знакомых, его приносили люди.
Отчасти это стало победой. Аконита не считали убийцей, он превратился в кого-то вроде народного героя. Жестокого, но справедливого. Аконит был легендой, как и Рубиновая дама, исчезнувшая окончательно.
– Рие Маркель Немо Ришар, – едко отзывался Гил. – Думаешь, лучше?
Кора усмехнулась, следя за ними. Рие действительно вернул себе свое первое имя, но не вернул родителей. Они погибли раньше, так и не дождавшись ни одного из пропавших сыновей: ни мертвого, ни живого.
– У меня звучит красиво, а у тебя нелепо, – Рие показал язык.