Акселерандо
Шрифт:
«Не волнуйся. Сними их. Они вредят, только если ты их носишь» — говорит она, старательно пытаясь избегать резких движений, поскольку в голове уже мелькают нехорошие мысли, и не обязательно даже смотреть на часы, чтобы понять, что восклицательный знак на них покраснел и стал вспыхивать. «Смотри, я дам тебе двести евро за эти очки и поясную сумку, настоящими бумажками, и я не буду спрашивать у тебя, где ты их достал. И никому не расскажу». Он остолбенело стоит перед ней, как загипнотизированный, и свет из недр очков мерцает на его заостренных от голода скулах, как отблеск ночной грозы. Или как будто он включил свой мозг в розетку. Она медленно, сглотнув и ощутив, как пересохло во рту, поднимает одну руку, и стягивает очки с его лица, а другой снимает поясную сумку. Мальчишка вздрагивает и моргает, и она сует пару стоевровых банкнот ему под нос. «Драпай» — говорит она ему ничуть не резко.
Он медленно протягивает руку, потом хватает деньги и бежит — с оглушительным грохотом выхлопов проламывается сквозь дверь, закладывает левый вираж на велосипедную полосу и исчезает на дороге, ведущей вниз к парламенту и университетскому комплексу.
Аннетт опасливо смотрит в дверной проем. «Ну и где он?» — тревожно, в полголоса говорит она. «Есть идеи, кошка?»
«Не-а. Твоя работа — его искать — ты и ищи» — самодовольно вещает кошка. А по спине Аннетт мурашками ползает тревога. Манфред оказался отрезан от хранилища своей памяти — где он сейчас? И, хуже того, — кто он сейчас?
«Тебя так же и по тому же месту» — бормочет Аннетт. «Что ж, остается только один способ…» Она снимает собственные очки — они сильно уступают собственноручно собранному агрегату Манфреда с его раскидистой функциональностью — и с некоторой дрожью надевает только что раздобытые. Кое-что в этом кажется ей грязным, будто разнюхивать что-то в электронной переписке любовника… Но как еще она узнает, куда он мог подеваться?
Она надевает очки и пытается вспомнить, что же она делала в Эдинбурге вчерашним вечером.
«Джанни?»
«Да, моя дорогая?»
Пауза. «Я потеряла его след. Но я нашла его напоминалку. Какой-то мелкий шаромыжник игрался с ней в киберпанк. Где Манфред — понятия не имею, поэтому я их надела».
Пауза. «Ох ты…»
«Джанни, скажи, за чем именно ты отправил его к Сообществу Франклина?»
Пауза (на протяжение которой под куртку начинает ощутимо пробираться холод шершавой каменной стены).
«Не хочу перегружать тебя мелочами».
«Чтоб тебя, Джанни, это не мелочи, они — Акселерациониста! Ты представляешь себе, что это значит, и что они могут сделать с его головой?»
Пауза, и потом крякание, почти как от боли. «Да».
«Тогда почему ты это сделал?» — яростно допытывается Аннетт. Она стоит, ссутулившись, выплевывая слова в телефон, уже не уверенная, разговаривает ли по гарнитуре или галлюцинирует. Пешеходы начинают обходить ее. «Черт, Джанни, мне каждый раз приходится собирать все по частям, после того, как ты устраиваешь что-нибудь подобное. Манфред не самый здоровый человек. Он постоянно на грани острого футурошока, и когда я говорила тебе в прошлом феврале, что ему придется месяц лежать в больнице, если ты снова выжмешь его, как лимон, я вовсе не шутила. Да он же может просто уйти и стать частью борганизма, если тебе и дальше будет все равно!»
«Аннетт». Тяжелый вздох. «Он — наша лучшая надежда. Да, я знаю, что средний период полураспада бездефицитного катализатора сейчас упал до шести месяцев, и продолжает снижаться, а Мэнни уже продержался на четыре стандартных отклонения дольше предполагаемого срока службы. Я не забываю об этом. Но нам необходимо решить блокирующие разногласия и выйти из тупика с гражданскими правами прямо сейчас, в эти выборы. Мы должны достичь соглашения, а Манфред у нас — единственный на всю команду, кто хотя бы теоретически способен говорить с Сообществом на своих условиях и не отступить. Послушай, он не загоняемая лошадь, он — посыльный, заключающий сделку. Верно? Мы должны устроить коалицию до того, как нас, в американском духе, остановит истечение срока полномочий и следующий за ним тупик в Брюсселе. Это больше чем жизненно, это совершенно необходимо».
«Но это не оправдывает…»
«Аннетт, у них есть частичная выгрузка Боба Франклина. Они смогли получить ее перед его смертью, они сумели собрать достаточную для воссоздания часть личности, и они запускают ее на собственных мозгах с разделением времени. Сообщество Франклина обладает огромными ресурсами, и в продвижении Поправки о Равных Правах нам необходимо заручиться их поддержкой. Если Поправка пройдет, все разумные создания получат право голосовать, иметь имущество, выгружаться, загружаться и подключать сторонние ресурсы. Это нужно не только маленьким серым задницам со сверкающими лысинами — все будущее зависит от этого! Манфред сам же и начал с предоставления прав хвостатым. А иначе — где мы окажемся через пятьдесят лет, если выгрузки будут интеллектуальной собственностью без гражданских прав? На это не позволительно не обращать внимания. Это уже тогда все было важно, а теперь еще и эта передача, которую, кстати, омары и приняли…»
«Дерьмо». Она поворачивается и прислоняется лбом к холодной каменной кладке. «Мне нужен рецепт. На риталин или что-нибудь в этом духе. И его координаты. С остальным я справлюсь». Она удерживается и не добавляет «В это входит и отскребание его от потолка, как все закончится» — но это и так ясно. Она не добавила и «и ты еще рассчитаешься за это» — но и это тоже понято. Джанни — политический делец, расчетливый и упорный, но о своих людях все-таки заботится.
«Найти просто, если он найдет офис связи. Сообщаю координаты GPS…»
«Не надо. Я нашла его очки».
«Merde, как ты говоришь. Так принеси их ему, ма шери. Раздобудь мне распределенную поддержку выгрузки Франклина, и я устрою Бобу отпущение грехов и право распоряжаться самим корпоративным собой, как если бы он еще был жив. И мы достанем дипломатические картофелины из огня перед тем, как они сгорят. Согласна?»
«Oui».
Она разрывает соединение и пускается в путь — вверх, через Коровьи ворота, через которые фермеры когда-то вели свои стада на рынок, мимо неизменного в своем дрейфе Края, и на Луга. Когда она останавливается передохнуть напротив виселиц, случается драка: какому-то похмельному неандертальцу приходятся не по душе передразнивания робоклоуна, и он отрывает ему руку. Клоун стоит в полном замешательстве, разбрасывая искры из плеча. Двое возмущенных студентов бросаются вперед и мутузят бритоголового вандала. Крики и ругательства на взаимнонепонимаемых жаргонах — оксгангском и Лаборатории Роботостроения Хериотт-Уатта — разносятся по округе. Аннетт вздрагивает, наблюдая за дракой — эта сцена вдруг представляется ей видением из мира, где ПоРа с ее улучшенным определением личности отказалась отклоненной коалицией депутатов, и где умереть — означает стать собственностью, а появление на свет — с кодом ДНК, предоставленным родителями — может стать легальной дорогой в рабство.
Наверное, Джанни прав, размышляет она. Но почему за это приходится платить такую личную цену?…
Манфред чувствует надвигающийся приступ. Все типичные симптомы налицо: вселенная с ее колоссальным преобладанием неспособной мыслить материи кажется личным оскорблением, странные идеи полыхают зарницами где-то над беспредельными равнинами его воображения, а он (так как метакортекс работает в безопасном режиме) чувствует себя тупым. И медленным. И устаревшим. Последнее ничуть не приятнее героиновой ломки — мучительная неспособность запустить новые потоки, которые бы исследовали его идеи на предмет осуществимости, а потом вернулись и отрапортовали. Собственный разум кажется ему скальпелем, которым валили деревья — будто кто-то украл полсотни пунктов его IQ. Страшная вещь — остаться запертым наедине с собственным распадающимся рассудком. Манфред хочет гулять, и он чертовски сильно хочет гулять, но пока все еще слишком опасается выйти наружу.