Альфа Кассиопеи
Шрифт:
«Что он делает? Нельзя уменьшать высоту!»
Юрий слышит голос Маркова:
— Иду на безопасный, думаю, проскочить…
Ведь это неправда! На что он надеется? На свой опыт? Но ведь маленький просчет… Оправдан ли этот риск?
И снова голос: «Виноградов, держись поближе, следи за мной»…
Две машины идут в Анадырь, их ведут два лучших летчика Чукотки. Один из них грубо нарушил правило о безопасной высоте полета. Он идет на риск. Второй считает его неоправданным…, Но идет за командиром!
«…Да, победителей не судят… Но что делать мне? Промолчать?»
Они пили чай в уютной квартире Марковых. Идти к ним сегодня Виноградову не хотелось, да Мария. Порфирьевна затащила.
Здесь все было по-прежнему. Портрет хозяина в форме учлета, «аннушка» из моржового клыка — подарок эскимосских резчиков, фотографии Александра, единственного сына Марковых, бросившего горящий «Миг» в «Летающую крепость» в пятьдесят втором…
— Андрей Михайлович, — сказал Юрий и замялся.
— Выкладывай, парень, — сказал Марков.
— Следовало повернуть, высота была ниже безопасной…
— И сидеть еще? До морковкиного заговенья?
— Но ведь это нарушение… Я ведь ваш заместитель, за это других гоняю, а вы, командир эскадрильи…
— Пусть другие с мое полетают. Мать, положи нам варенья. И потом, откуда ты взял, что я нарушил?
— Но я же сам видел, и барограмма.
— Что? Так ты еще проверять меня станешь? Заместитель… Забыл, как справа сидел?
— Что случилось, Андрюша? — спросила Мария Порфирьевна. — Чего ты на него набросился? Бери варенье, Юрочка.
— Ничего я не забыл, — сказал Виноградов, — ни правого кресла, ни острова Духов, ни ваших уроков. Да только…
Он махнул рукой и поднялся. Марков встал тоже, вышел в другую комнату, и было слышно, как он ворчит, чиркает спичкой, пытаясь разжечь папиросу.
Юрий одевался в прихожей, в дверях появился Марков.
— Нина Субботина подала рапорт, — сказал он. — Просит перевод в эскадрилью Шумилова. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал Виноградов.
— Ну и правильно, что понимаешь. Рапорт я ей подписал. Хорошего работника теряю, но так будет лучше…
В этом доме дверь открывалась наружу…
Виноградов разбросал ногами полуметровый сугробик, словно дворовый пес улегшийся на крыльце, и потянул дверь. Поперек коридора голубели полосы снега. «Успели вовремя, — подумал он. — Такая пурга на неделю. Может и прав старик?»
Юрий не снял еще куртки и стряхивал снег с нее, но Нина подошла к нему, и он осторожно поцеловал ее в глаза. Она потерлась щекой о его подбородок и мягко высвободилась.
— Подожди, сейчас я покормлю тебя. У меня языки оленьи есть.
— Я чай пил у Марковых, — сказал Юрий.
— Так то чай, — сказала Нина. — Подожди немного…
— Ты уходишь из нашей эскадрильи?
— Уже знаешь? Надо было сказать тебе раньше, но не пришлось. Мне лучше перевестись, правда?
— Боишься, что призовут нас пред светлые очи замполита?
— Что ты, Юра, ведь мы свободны, и счастья чужого не заедаем.
— Свободны… Да разве это свобода? Пойми — я не могу так, украдкой. Когда в наши спины упираются сальные взгляды, мне кажется, будто за пахузу сунули десяток лягушек.
— Разве тебе плохо со мной?
— Нина, не надо, давай поговорим, еще раз…
Поговорили…
«Новоиспечённый Гамлет, — подумал Виноградов. — Так сказать, быть или не быть…»
И почему она не хотела? Она сказала почему. Это не означает разлуку, они будут вместе, и одновременно врозь.
«Отсталый я тип, — думал Виноградов. — Накручиваю километры, с экзотикой на «ты», ни одной модерновой книжки не пропускаю, где рецепты современной жизни изложены, а вот как жить по ним — не научился».
Вслух сказал:
— Нет ли у тебя зеленого горошка?
Она недоуменно поглядела на него.
— В отпуске с химиком познакомился, — сказал Юрий. — Говорил мне он, что в горошке глютаминовая кислота содержится и припятствует она развитию кретинизма… Вроде самое время сейчас съесть мне пару банок.
— Мрачно остришь. Не надо так.
Да, просмотрел я… Почему мне, как другим, нельзя? Свободная любовь. Вот сейчас, здесь, предлагается мне, и я не могу… Ну и пусть! А что пусть? Разве тебе наплевать, что любимая женщина не хочет назвать тебя мужем? А может, ты собственник просто…
Он чувствовал, что мысли разбегаются. «Как оленье стадо в грибную пору», — подумал Виноградов.
Ему захотелось вдруг встать, грохнуть кулаком по столу, закричать, чтоб вздрогнула она, и знал — никогда не крикнет. Он может сейчас уйти, но снова вернется, а потому не стоит и уходить.
— Кофе или чаю? — спросила она.
Нина знала — сегодня решающий разговор. И не хотела больше говорить.
— Я не могу так. Понимаешь, не могу! — выкрикнул он.
Она молча смотрела на него и улыбалась. Он хотел сказать ей, что ему не до улыбок, что далеко не бревно, но и не кобель, между прочим, и хочет, чтобы была она женой ему, черт возьми, к которой не надо ходить украдкой!
И она улыбалась.
— Ты слышишь меня? — позвал Виноградов.
Нина молчала.
«Никогда он не был таким. Это радовало и пугало ее. Ну кто ей подскажет ответ? Сердце? У нее нет его. Ее сердце давно его сердце. Разум? А что он понимает в любви?
Я знаю, чего он хочет. От меня, по крайней мере. Осознанной необходимости. Семья… Я тоже хочу ее. А восемь лет? Восемь лет, на которые я имела несчастье родиться раньше его… Восемь лет… Много и мало.
Юрий не понимает этого, и именно потому, что моложе меня. Я хочу быть с ним вместе, но у меня не хватает сил назвать его мужем. Как это объяснишь ему… Мужчине этого не понять».