Алиедора
Шрифт:
— Мне нужно побыть одному. Не обижайся, пожалуйста. Может, нам снова придётся драться, как ты сказала, плечом к плечу. И куда скорее, чем мне того хотелось бы.
— Тьфу! — Стайни досадливо отодвинулась. — Знал бы ты, дхусс, который не дхусс, как мне уже надоели эти твои тайны! Молчишь со значительным видом, чтобы уж точно все увидели бы и восхитились, чтобы умилялись и ручки к груди прижимали, ах, мол, какой он у нас таинственный, загадочный и непонятный! Пожалеть его да пригреть его надо! А ты и рад…
— Ничего я не… — вскинулся было Тёрн, однако тотчас же одёрнул себя и вновь лёг навзничь, со вздохом отмахнувшись рукой. — Не надо так, Стайни. Видят Семь Зверей, что я не играю. Просто я не люблю притворяться и натягивать улыбку. Не люблю делать вид, что «ничего не случилось». Потому что это враньё.
— То есть ты хочешь, чтобы мы… чтобы я знала, как тебе плохо, но при этом не попыталась помочь? — Стайни сердилась всё больше и больше.
— Пойми же, ты не можешь помочь. Вернее, можешь, но не впрямую.
— Это как же?
— Позволь мне оставаться тем, кто я есть.
Стайни вздохнула, прижала к груди сжатые кулаки. Казалось, она собирается что-то сказать, что-то очень для неё важное, — но, наткнувшись на успевший обратиться в бесконечность, отсутствующий взгляд дхусса, промолчала, без слов поднявшись и отойдя в сторону.
Горел костёр, поодаль от него сжалась Нэисс, неприязненно глядя на пламя. Бывшей Гончей показалось, что сидха готова что-то сказать, однако та в последний момент дрогнула, вновь уставившись на огонь: по установлениям её народа, жечь даже мёртвое дерево — неслыханное святотатство.
Где-то рядом алхимик и гном. Попробовать поговорить хотя бы с Брабером? Однако Гончая не могла избавиться — нет, не от горечи, а от пробивающейся сквозь неё тревоги. Сосущей тревоги, смешанной с отвращением, о котором, казалось, она давным-давно забыла.
Получается, не забыла.
— Некрополис, — вслух сказала она. И тотчас повторила, громче: — Все слышали?! Они совсем рядом!
— Кто?! — вскочил Брабер, замахиваясь своим чудовищным клинком.
— Гончие. Или Гончая. — Стайни зажмурилась, вытянулась в струнку, втягивая ноздрями воздух. — Да, Гончая. Совсем рядом. И… она…
— Она страдает, — мрачно проговорил Тёрн, оказавшись рядом. — Я помню. Ты испытывала то же самое, Стайни, пока мы не притащили тебя к почтенному мэтру Ксарбирусу.
— Да, — прошипела сквозь зубы бывшая Гончая. — Именно так. Кто-то её поймал, и…
Тёрн мрачно усмехнулся.
— Они решили, что расставили отличную западню. И что нашли первосортную приманку.
— О чём ты, Тёрн? — приподнялся Ксарбирус.
— Кто-то схватил Гончую Некрополиса, — холодно сказал дхусс. — И надеется, что я приду ей на помощь.
— С чего ты так решил, распечать их всех в три кости? — удивился гном.
— Потому что они схватили не совсем обычную Гончую. — На лицо Тёрна было страшно смотреть. Клановый знак Морры на щеке ожил, словно наливаясь живым огнём. — Она испытывает боль и ужас тоже, но при этом чувствует своих пленителей. — Шипы на плечах угрожающе шевельнулись. — Она не знает, что я знаю их.
— Что за глупости, — не выдержал Ксарбирус. — Зачем такие сложности, пытать какую-то Гончую! Если эти загадочные «они» настолько могущественны, что с лёгкостью захватили Гончую Некрополиса, то можно было бы просто напасть на наш лагерь, и тогда…
Тёрн покачал головой.
— Они стараются избегать зряшных убийств. Это приглашение. Мне надо идти.
— Они… знают, что ты здесь? — схватилась за голову Стайни.
— К сожалению, да, — медленно кивнул дхусс. — Не вздумайте идти за мной. Так у меня ещё есть шансы. Если я стану думать о вашем спасении — их не останется вовсе. Эти пришельцы — куда сильнее всех чудовищ в здешних подземельях или даже тех теней, с которыми нам пришлось иметь дело. Не вмешивайтесь! Сворачивайте лагерь и уходите! Как можно скорее и куда глаза глядят!
— Бежать? — криво усмехнулся Ксарбирус, скрещивая руки на груди. — От такой великолепной возможности наконец-то узреть тех, кого почитает за опасных врагов сам дхусс? Ну уж нет. Я, милостивые судари мои, уже стар и давно отучился бояться. Так что, Тёрн, я уж пойду с тобой.
— Вы не понимаете, — с отчаянием повысил голос Тёрн. — Вы не знаете, кто они такие и на что способны…
— А вот, кстати, и узнаем, распечать их в три корня!
— Да-да-да, — закивал Ксарбирус. — Мне, знаешь ли, сударь мой дхусс, до ужаса любопытно посмотреть на истинного Мастера Беззвучной Арфы.
— Он сотрёт тебя в порошок, — на сей раз Тёрн забыл о всех и всяческих «достопочтимых мэтрах».
— Он? Меня? В порошок? Такого слабого и бе-е-еспо-о-мощного? — Ксарбирус мастерски изобразил старческую дребезжащую речь. — Едва ли. Ведь его учение — то есть ты, мой добрый дхусс, — как раз и есть воплощение добра, сочувствия и жалости. Не может быть, чтобы учитель настолько сильно отличался от тебя.
Дхусс не стал спорить. Просто повернулся, махнул рукой, вскинул посох — и Стайни едва успела заметить стремительное движение рук. Бывшей Гончей показалось — она узнаёт мелодию, неслышимую, но существующую; Тёрн сотворил заклятье невидимости.
— Ну, чего встали? — не растерялся Ксарбирус. — Невидимость невидимостью, а траву-то он ещё пригнетает!
Стайни, Брабер и сидха бегом бросились за решительным алхимиком.
— Будет очень больно, — терпеливо повторял чужой чародей, сидя на корточках возле Алиедоры. — Будет очень больно, и ты можешь кричать. Чем громче, тем лучше.
Мечник угрюмо вышагивал рядом, оба клинка наголо, словно собрался вот-вот кого-то рубить. Сама благородная доньята не могла ни пошевелиться, ни крикнуть — горло слово парализовала обвившая её тьма. Левая рука откинута в сторону и тоже обездвижена — кольцо мрака вокруг запястья, два возле локтя и ещё одно — на плече. Волшебник же тем временем закатал ей рукав и сейчас сосредоточенно возился, протирая кожу какими-то дурно пахнущими снадобьями. Алиедора догадывалась, что он собирается делать, и внутри у нее всё сжималось от позорного ужаса; однако, против её ожиданий, ничего колюще-режущего чародей не вытащил. Вместо этого провёл чем-то вроде жирного угля короткую черту вдоль надувшейся, словно сытая змея, вены, прошептал что-то на своём непонятном языке — и там, где была нарисованная им линия, плоть Алиедоры лопнула. Кровь обильно заструилась по руке вниз, струйки сбегали, обнимая пальцы, тяжёлые капли срывались с их кончиков.