Чтение онлайн

И исстрадавшийся от горя и чувства вины Алексей, благодарно прижавшись к могучей груди отца, коего всегда считал самой надежной на свете защитой и опорой, горько и громко разрыдался. К тому же обычно сдержанный в проявлении чувств и даже несколько суровый родитель столь нежно и ласково обращался с ним впервые в жизни. Неслышно подошедшая Наталья Петровна обняла обоих, и они долго стояли так втроем, сообща переживая нежданно свалившуюся на них беду.

Дворовые девки меж тем голосили навзрыд и непрестанно, и даже мужики смахивали украдкой невольно набегавшие на глаза слезы.

Немного придя в себя, граф повелел выкрасить крышу церкви в черный цвет, дабы та служила вечным напоминанием о безвинно загубленной православной душе. Отцу погибшей девочки, сразу после ее похорон, Михаил Петрович отсыпал полную пригоршню золотых червонцев, и тот, рухнув на колени, едва не расцеловал его кавалерийские сапоги, которые граф, ввиду пережитого потрясения, так и не удосужился поменять на обычные, повседневные.

На полученные деньги и при дальнейшем содействии графа мужик построил вскоре на протекавшей поблизости речке мельницу, а еще чуть позже и вовсе прослыл одним из самых зажиточных в округе…

Алексей Михайлович тряхнул головой, избавляясь от тягостных воспоминаний, и осмотрелся.

Индейцы уже нарубили в близлежащем лесу гибкие стволы молодых деревьев, и теперь один из них рыл мотыгой ямы, чтобы вкопать те в землю. Скептически усмехнувшись над его героическими усилиями, Воронцов порылся в своих вещах и из самого длинного свертка извлек лопату. Затем, отодвинув индейца с мотыгой в сторону, быстро выкопал в мягком, податливом грунте довольно глубокую яму. Индейцы изумленно наблюдали за его действиями.

– Лопата, – громко произнес граф, одновременно указывая на свое орудие труда.

– Лопата, лопата!.. – эхом пронеслось по рядам индейцев новое для них слово.

Алексей Михайлович отнял у индейца мотыгу и вручил лопату.

– Попробуй теперь сам, – сказал он по-тлинкитски.

Когда тот, сперва неловко, а затем, приспособившись, весьма сноровисто выкопал рядом новую яму, глаза его засияли от восторга. Другие индейцы, охваченные энтузиазмом, стали по очереди брать лопату и в итоге быстро выкопали ямы по всему овалу, оставив место лишь для будущего входа. Затем вкопали в землю столбы и стянули их верхние концы сыромятными ремнями. Потом покрыли древесный остов бизоньими шкурами, сшивая их внакладку жилами животных с помощью игл, изготовленных, как показалось Воронцову, из больших рыбьих костей. Над входом прикрепили полог.

Внутри вигвама по кругу, по всему периметру кожаных стен, набросали шкуры животных шерстью вверх, а в центре выложили из камней очаг.

– Все готово! Принимай, Алеша, свое жилище, – гордо провозгласил Чучанга.

Алексей Михайлович заглянул внутрь вигвама и остался доволен: просторно и в то же время уютно.

– Однако не все еще готово, Чучанга, – огорошил он помощника. – Мне нужны еще стол, чтобы я мог за ним работать, и стул, на котором я мог бы сидеть.

– А что такое «стол»? – удивился тот.

– Ты был в отряде Томагучи, когда тот вместе с Барановым усмирял взбунтовавшихся индейцев?

– Конечно, был, – гордо ответил Чучанга.

– Тогда ты должен был видеть столы в домах русских жителей.

– Белых людей, как ты?

– У белых людей, мой друг, так же много племен, как и у вас, индейцев. Например, американцы, русские, англичане, испанцы… Вот смотри: на одном с вами побережье проживают хайда, вакаши, селиши и другие индейские племена. Так?

– Так, – подтвердил Чучанга.

– И при этом ты хотя и индеец, но все же тлинкит?

– Да. Я и все индейцы нашего племени, – он обвел рукой селение, – тлинкиты.

– А я, – Воронцов ткнул себя пальцем в грудь, – русский. Хоть и белый, как многие другие люди.

Чучанга понимающе заулыбался.

– Получается, что белый не обязательно должен быть русским, но русский обязательно должен быть белым?!

– Молодец, Чучанга, ты все правильно понял, – похвалил его Алексей Михайлович под одобрительные возгласы стоявших рядом и слушавших их разговор индейцев.

– Однако никаких столов я не видел, – продолжил начатую тему Чучанга, – поскольку к нашему приходу все жилища русских были уже сожжены. И танец победы мы исполняли в брошенном трусливыми индейцами селении. Лучше расскажи, Алеша, как этот стол выглядит?

– Легче сделать, чем рассказать… – пробормотал Воронцов по-русски. И вновь перешел на язык индейцев: – А давай-ка, Чучанга, поступим так: ты со своими друзьями-воинами нарубишь в лесу жердей примерно в руку толщиной, а потом мы все вместе сколотим из них стол.

Помощник с группой соплеменников послушно удалился в лес, а оставшиеся с графом тлинкиты-подростки стали заносить его вещи в вигвам. Когда один из юношей, затаив дыхание, взял в руки роскошное графское ружье, все остальные тотчас окружили его и с горящими глазами, но крайне осторожно, одними лишь кончиками пальцев, принялись ощупывать выполненные из черненого серебра фигурки птиц и зверей. После того как все вдоволь налюбовались металлическими глухарями и сеттерами, Воронцов взял у юноши ружье и сам отнес его в вигвам. Однако в глазах подростков он из почетного гостя племени уже успел превратиться в великого белого воина. Кому же еще, как не великому воину, могло принадлежать такое чудо-ружье?!

Зная, что скоро ему потребуются гвозди, молоток, ножовка и складной аршин, Алексей Михайлович, помянув Кускова, как тот и предупреждал, добрым словом, достал из кармана куртки заветную «шпаргалку». И действительно: благодаря ей он очень быстро сориентировался в пронумерованных тюках и нашел нужные ему инструменты. «Ай, да Иван Александрович! Ай да мудрец-молодец! – порадовался он мысленно. – Трудновато бы мне сейчас пришлось без этой "шпаргалки"!»

Когда индейцы вернулись из леса, Воронцов придирчиво осмотрел принесенные ими жерди, выбрал наиболее подходящие, тщательно стесал с них топором кору и, разметив складным аршином, отпилил четыре равной длины обрезка, коим вскоре надлежало стать ножками стола. Индейцы во все глаза следили за каждым его действием и с неподдельным восхищением поглаживали ровные и гладкие спилы «ножек». Сам же Алексей Михайлович лишь посмеивался над собой мысленно: «Вот уж не думал, не гадал, что стану когда-нибудь плотничать да столярничать». Вспомнив, однако, что даже царь Петр I безо всякого стеснения тесал топором бревна на голландских верфях, граф приободрился и даже приосанился. Разметив еще два отрезка на жерди, он сделал на ней надпилы, а затем передал ножовку стоявшему ближе всех молодому индейцу-воину со словами: