Американка
Шрифт:
И вот звук, который долго отдавался у Сандры в затылке, усилился и стал почти оглушающим, огромная тень легла на светлый летний день, девочка опустилась на землю за камнем у дома. Она не верила своим глазам: это был вертолет, он летел так низко, что почти задевал макушки деревьев своими жуткими растопыренными ногами и создавал давление воздуха, которое приминало траву, папоротники и всю прочую буйную растительность — к самой земле. Сандра, онемев от страха, смотрела широко открытыми глазами и неотрывно следила, как серебристо-черный вертолет снижается над домом и наконец садится на его широкую плоскую крышу.
Одновременно, в другом месте, не так далеко (хотя все же и не близко), на шоссе: Аландец гнал машину со скоростью не меньше ста шестидесяти километров в час, чтобы успеть домой. Его охватило дурное предчувствие: случилось самое плохое! Надо было спешить! Скорее! Он не должен был опоздать, не имел права. И жал и жал на педаль газа — изо всех сил.
А в это время в доме в самой болотистой части леса Лорелей Линдберг вышла на крышу. Она была во всем белом — белое платье, белый платок на голове. Она стояла там наверху и кричала мужчине в шлемофоне, летных очках, кожаной куртке, сапогах и светло-бежевых галифе, стараясь перекричать треск вертолета. Она огляделась и заметила свою дочь Сандру, та выглядывала из-за камня, за которым пряталась. Страх прошел. Теперь она стояла возле камня, на случай, если Лорелей Линдберг вдруг забудет — как напоминание.
— Das M"adchen! — крикнула Лорелей Линдберг мужчине, которого звали Хайнц-Гурт, своему тайному любовнику, прилетевшему ее похитить.
— Девочка, — перевела Сандра Вэрн для Дорис Флинкенберг, — по-немецки.
Ему не терпелось поскорее улететь, он попытался подтолкнуть Лорелей Линдберг к люку вертолета — на крыше едва не завязалась рукопашная.
— Das M"adchen nicht! Nicht das M"adchen! — кричал он ей.
— Без девочки, — перевела Сандра для Дорис Флинкенберг, — никакой девочки, по-немецки.
Они оба какой-то миг смотрели на маленькую девочку, Лорелей Линдберг и Хайнц-Гурт. Взрослые на крыше. Девочка в лесу. Одно мгновение.
И это мгновение прошло. Лорелей Линдберг вскарабкалась в вертолет, но, прежде чем исчезнуть в нем, обернулась — конечно, это классика — в последний раз и посмотрела на камень на опушке леса, и тогда, в этот микроскопически короткий миг, они были только двое во всем мире.
На случай, если она забудет…
Она казалась такой беспомощной.
И только когда было уже поздно, Сандра подняла руку, тяжелую, словно свинцовую, и махнула Лорелей Линдберг, в самый последний раз.
Вертолет поднялся в воздух и исчез. Всего несколько секунд, и на дом на болоте снова опустились тишина, неподвижность и жара.
На двор въехал автомобиль. Аландец, бледный как мел, бросился к дочери, сидевшей у подножия лестницы-в-никуда, на последней серой облупившейся ступеньке.
Аландец сразу понял, что опоздал. Все уже свершилось, и ничего нельзя вернуть. Отец и дочь, у подножия лестницы, одни в той особенной тишине, которая всегда окружала дом на болоте. Они поднялись и, неловко обнявшись, побрели по лестнице назад в дом.
— Вечером я спустилась в бассейн, — закончила Сандра свой рассказ Дорис Флинкенберг за закрытыми дверями кухни в доме в самой болотистой части леса — как раз вовремя, чтобы услышать громкие звуки уборки по другую сторону двери.
Конечно, это была мама кузин, она стучала и кричала не зло, но решительно:
— Девочки, девочки! Впустите же меня! Я тоже хочу выпить кофейку.
— А кольцо?
— Я его искала-искала. — Сандра понизила голос, теперь они были в комнате, в ее комнате, залезли на кровать, которая по-прежнему называлась супружеской, хотя спала в ней лишь бледная девочка, одна-одинешенька, а кровать была такая большая, что занимала почти всю комнату. — Потом. На дне бассейна. Я его все-таки нашла. Хоть его и нелегко было заметить. Вот. Размером со столовую ложку. Но это была не очень большая ложка, та, с которой она его сравнивала. И я…
— …я взяла его и спрятала, ничего не рассказала о нем Аландцу.
— Покажи, — прошептала Дорис Флинкенберг.
— Тсс, — прошипела Сандра. — Я же сказала: это страшная тайна. Подожди, пока мы вновь останемся одни.
И в бассейне, позже: Сандра достала пластиковый кубик из чемодана, тот самый, с серебряными конфетти, и там, в самом низу, было оно. Кольцо. С рубином. Ну, не совсем со столовую ложку, поменьше.
Дорис потной рукой взяла пластиковый кубик.
— Жребий удачи, — тихо произнесла Сандра со значением и надела кольцо Дорис на палец.
— Я страшно хочу выйти за тебя замуж, Хайнц-Гурт, — сказала Дорис Флинкенберг и проникновенно посмотрела в глаза Сандре Вэрн.
— Вот и здорово, — сказала Сандра Вэрн по-немецки, — отличная идея.
— А потом, — вздохнула Дорис, радостно вертя кольцо на пальце, — они жили долго и счастливо до конца своих дней. В альпах. В Австрии.
— Но, — добавила она на беду. — Что стало с той маленькой девочкой? Она осталась одна-одинешенька?
— Да, — подтвердила Сандра глухо и проникновенно. — Так все и было. Она осталась одна-одинешенька.
— Ну что, — произнесла Дорис уже совсем другим тоном, с большим чувством. — А теперь — свадебный поцелуй?
— Ну, что тут интересненького?
Вдруг, посреди такой захватывающей игры, у края бассейна появилась Бомба Пинки-Пинк в своем светло-красном наряде: обтягивающей мини-юбке и блузке из полиэстера с глубоким вырезом, такой узкой, что телу не хватало места внутри одежды, и оно выпирало наружу.
И она, Пинки, словно радаром сразу углядела рубин.
— Какой камуше-ек! — воскликнула она. — Вот это я называю драгоценность!
И метнулась было в бассейн, ведь она сама как-то призналась: «у меня нюх на камушки, особенно на блестящие и сверкающие» — и, господи помоги, что могли сделать девочки? Нельзя было показывать Пинки кольцо. Нет. Этого нельзя было допустить.
— Хм, — перебила ее Дорис, поднялась, преградила ей путь и строгим деловым голосом профессионала продолжила: — Могу я вас попросить об одной вещи? Об интервью?