Чтение онлайн

– Они нашли машину в пятистах метрах отсюда... пустую!

Первой мыслью Дебура, когда он обнаружил труп Билли, была горькая констатация факта, что он еще раз совершил ошибку. Его осторожность в отношении Эрика обернулась поражением, так же, как и поспешность в отношении Мэнни. Его работа, кажется, руководствовалась исключениями, а не правилами. Если бы он последовал совету Кайо, Билли был бы еще жив.

Но зачем же туда приходил Мэнни?

Он узнал ответ, когда обнаружилось, что волосы, извлеченные из еще сжатого кулака Билли, и запонка, найденная под книжным шкафом, принадлежали Мэнни. Не только было немыслимо, чтобы Мэнни оставил такие компрометирующие его следы, но инсценировка, сделанная Эриком, заставляла предположить сходный трюк и в убийстве Дженни... и, конечно, в убийстве Льезака.

Дебур вздрогнул, уже оскорбленный при мысли, что ему надо будет извиняться перед Мэнни.

Когда Дебур вернулся в свой кабинет, он тотчас же попросил Кайо привести к нему Белькира.

– Твой приятель лежит без сознания в больнице, и я не могу терять время в ожидании, когда он придет в себя. Я даю тебе тридцать секунд.

Он обратился к Рейналю:

– Соедини меня с Леже, пожалуйста.

– Ну уж нет, ты так со мной не поступишь, – запротестовал раздосадованный Кайо.

– Не потребует ли, случайно, месье права первой ночи? – вкрадчиво сказал Рейналь.

– Заткнись! – засмеялся Кайо. – Это доставило бы ему удовольствие!.. Ну же, Жерар, – умолял он своего шефа. – Ты не откажешь мне в этом! Мне же надо иметь хоть маленькую компенсацию за удары дубинкой, полученные в тот вечер!

– Хорошо, ты можешь им заняться, – согласился Дебур.

Кайо приподнял Белькира со стула, схватив его за ворот рубашки.

– Я заставлю тебя танцевать не вальс гермафродитов, а "жава" [16] пощечин. И поверь мне, даже клошары не захотят иметь с тобой дела, когда я разукрашу твою физиономию!

Белькир дрожал, как лист, но странным образом продолжал молчать. Его посуровевшее лицо сразу утратило свою женственность.

Стив не мог оставаться на одном месте.

– Не будем же мы здесь вечно отсиживаться!

– Подождем, пока обо мне немного забудут. Я бы не смог себе простить, если бы из-за меня схватили тебя, – еще раз повторил Гордон.

Однако Стив вовсе не хотел учиться ждать. Девиз "черный – это прекрасно" не мог бы найти лучшего подтверждения, потому что он был красив. Все в нем дышало верой, ненавистью и крепким здоровьем людей, борющихся за правое дело.

В течение трех дней, пока они вместе скрывались, Гордон не уставал любоваться этим неожиданно объявившимся сыном, которого он никогда прежде не знал. Он искал в нем похожие черты, но не нашел их. Он не узнавал себя в Стиве. Сходство ведь передается не только генами, но совместной жизнью, жестами взрослых, которым подражает ребенок, потому что он впитывает облик родителей так же жадно, как молоко. Гордон не был плохим отцом, он вообще не был отцом. Это часто случается с американскими неграми. Когда речь не идет об изгнании, как в случае Гордона, то тогда безработица и нищета удаляют их от своих детей. Иметь семью было еще одной привилегией белых.

Когда Стив родился, Гордон был уже во Франции. Мэри, его мать, Гордон видел лишь недолго, когда проездом был в Лоуренсе, после войны в Корее. Он встречался с ней лишь три-четыре раза и, когда уезжал, не знал, что она была беременна. Мэри поспешила выйти замуж за весьма пожилого вдовца, процветающего чернокожего буржуа, отца троих детей, который в качестве свадебного подарка дал Стиву свое имя. Он очень любил Мэри, но не смог привязаться к Стиву. И тот вскоре узнал жизнь полусироты: его отдавали в дома все более дальних родственников, так как Стива поочередно выгоняли из всех школ, которые он посещал. Каждое лето он возвращался домой, однако то, что было вначале лишь детской непоседливостью, стало с возрастом неискоренимой жестокостью, и с тех пор стало предпочтительнее, чтобы он проводил каникулы в летних лагерях.

Стив не знал нищеты многих из своих собратьев по расе, но не знал также и любви. Поскольку он все же оказался прекрасным учеником, его мать, став вдовой, сочла нужным послать его в университет. Стив пробыл в его стенах только то время, за которое стал активистом партии. Преследование полиции вскоре заставило его бросить занятия; с тех пор полиция взялась за совершенствование его политического воспитания.

– Скоро у нас не останется больше ни одного су, уедем!

– С тем, что у нас осталось, мы не проедем и ста километров дальше Парижа, – уточнил Гордон, который по крайней мере раз в жизни хотел проявить отцовское благоразумие. – Я же говорю, подожди немного, и я свяжусь с Мэнни.

– Мы можем обойтись и без него!

Стив предпочитал ни в чем не быть обязанным Мэнни.

– Если мы не найдем денег, остается только взять их где-нибудь.

– Зачем нам бесполезный риск. Я знаю, что Мэнни даст нам эти деньги.

– Когда? Позвони ему, напиши!

Их отношения часто были натянутыми. Как всякий человек действия, Стив не мог помешать себе давать советы созерцательному и слишком аморфному Гордону, или делать ему, например, такие замечания:

"Слушай, мэн! Ты слишком много пьешь... Почему?"

В самом деле, почему, потому что Стив пил лишь молоко и фруктовые соки?

– Может быть, потому, что я хотел бы все забыть, даже то, что я чернокожий, – с раздражением ответил Гордон.

Эти слова заставили Стива ощетиниться: для него это было богохульством.

Гордон был побежденным, как бы он смог найти общий язык с бунтарем? За свою жизнь он хорошо научился лишь одной вещи: сомнению. Могло статься, что в действительности именно трезвость взглядов погрузила его в пьянство. Сейчас, особенно после убийства Дженни, его больше занимала не проблема своей негритянской принадлежности, но вся жизнь, которая представлялась ему неразрешимой. Его отрыв от родной почвы, его пессимизм были абсолютными.

Стив, который пытался убедить его уехать с ним в Алжир, никак не мог понять, почему Гордон отказывался от этого и предпочитал оставаться во Франции.

– Ты кончишь тем, что попадешь в безвыходное положение. Они не будут далеко искать и засадят тебя в тюрьму! Для белых просто не существует невиновных негров!

– Во Франции это не так, – сказал Гордон.

– "Мэн"! Ты строишь себе иллюзии!

– Как раз наоборот. Но негры здесь не опасны, как в Америке. У них нет никакого основания преследовать нас.