Ампула Грина
Шрифт:
– Почему?
– Ну… не принято. Мало ли что может случиться. Тем более, когда разлив…
Я не видел разлива. Река была, конечно, не маленькая, однако песчаные отмели лежали широко, вода их не покрывала. Но не спорить же… Я спросил:
– А кто запрещает купаться, если один?
Она чуть улыбнулась. Наверно моей непонятливости:
– Никто не запрещает. Просто… ну, обычай такой. Не оставлять одного…
Я подумал, что это ведь хороший обычай. И проговорил, как бы извиняясь:
– Я не знал.
Девочка понимающе кивнула:
– Ну, ничего… – И вдруг сказала: – Теперь-то ты не один, купайся сколько хочешь.
– И ты меня спасешь, если, что?.. – Я спросил это без подковырки, просто не сдержал удивления. Она опять кивнула:
– Я хорошо плаваю.
– А я никудышно… – вырвалось у меня. Да нет, не вырвалось, а просто высказалось. Грустновато и честно. И я ничуть не застеснялся такого признания. И сам удивился этому.
Сколько себя помню, я жил готовый к отпору. Когда встречал незнакомых, сразу будто обрастал панцирем с колючками. Жизнь приучила. Иногда появлялись приятели, с которыми можно было общаться по-доброму, без опаски, но их было мало. А с девчонками я вообще не имел дела. Только, помню, когда было года три-четыре, играл с кудрявой Валей Капустиной, но ее скоро перевели куда-то… Ну, по правде говоря, порой мне нравилось смотреть на девочек, если они были симпатичные, но это издалека. А вблизи они почти всегда оказывались подлыми и опасными. С хихиканьем и подначками… Другие мальчишки в интернате девчонками интересовались больше. Рассказывали про них всякие истории, даже про то, как будто бы лазил к ним в постель. Но мне это было пофигу. Мне нравились девочки из книжек. Вроде Ассоли (и не мог же я думать про Ассоль что-то такое!). И эту свою книжную привязанность я держал глубоко-глубоко в себе, иначе задолбали бы насмешками…
В спецшколе разговоры "про девиц" были похлеще, чем в интернате, но именно разговоры, потому что «лазить» к ним было невозможно – школа-то абсолютно мужская…
Девочка на берегу не была похожа на Ассоль. Но и на интернатских вреднюг не была похожа. Я ее не боялся. И вспомнил снова, что в этом городе у меня вообще ни разу не возникало опасения. Ни перед взрослыми, ни перед ребятами. Ни перед самим городом. Не было случая, чтобы захотелось влезть в «панцирь».
– Больше не пойду в воду, – сказал я. – Продрог малость.
– Понятно, – отозвалась она. – Еще ведь даже не лето, а весна. В прошлом году в это время случился снегопад.
– В столице тоже… – вспомнил я.
– Ты из столицы?
– Почти оттуда… Я из спецшколы. Меня повезли в другой интернат, в какой-то Горнозабойск, а по дороге я отстал. Воспитатель, который меня сопровождал, уехал, а я здесь. Он, наверно, сейчас бегает, кукарекает. Ну, пусть, сам виноват…
Не знаю, почему я все это выложил. Может, боялся вопросов и решил опередить их. Лучше коротко сказать правду, чем потом хитрить и выдумывать. Врать мне отчего-то совсем не хотелось.
Девочка свела коротенькие светлые брови.
– И что теперь?
– Понятия не имею, – беспечно отозвался я. – Пусть ищут. Это их проблема…
Она встала, подошла совсем близко, села передо мной на песок (я вспомнил фотоснимок с Русалочкой в городе Копенгагене). Глаза и правда были бирюзовые. Она потрогала согнутым мизинцем подбородок, провела кончиком языка по губам и сказала:
– Меня зовут Света. А тебя?
У меня внутри все заметалось – от растерянности, от стыдливости.
– Меня… Вообще-то у меня много прозвищ. А настоящее имя – Григорий. Но оно мне не нравится. То есть непривычное…
– Можно ведь "Гриша"…
– Ну, да… – будто через силу согласился я. Гришей меня звали очень редко. И я… будто толкнуло меня, и я, как бы подавшись девочке навстречу, решил назвать свое главное, никому не известное имя. Тут же царапнула горькая память: "Как же никому не известное? Ты же назвал его, когда пересказывал письмо! Они знают!" Но я сердито сказал себе: «Знают, но ни разу не называли меня так. Значит, не запачкали. Все равно оно – мое…»
– А можно еще – "Грин"…
Глава 5
Девочка Света не удивилась. Поправила сбившееся выше колен платьице, пошевелила светлыми бровками (Света – светлыми…), подумала. И серьезно согласилась:
– Грин – это хорошо.
И во мне затеплела благодарность. Я не пожалел, что проговорился.
А она помолчала, глянула опять внимательно так и спросила:
– А что же нам теперь делать, Грин?
– Что? – удивился я. – С кем? – И мысленно добавил: "Как это нам?"
– С тобой, – сказала она.
– А что со мной?.. Ничего…
– Как это «ничего»? Нельзя тебе одному… – Света вскочила, отряхнула песок. – Вот что. Пойдем, я познакомлю тебя с братом.
В общем-то я был не против. Если брат… если он такой же, как она. Только вот придется одеваться, а мне стыдно было натягивать при Свете свою «спецшкольную» робу. Издалека-то она ничего, вроде как джинсовая, а вблизи видно, что казенная дерюга. Да еще с номерным клеймом на заднем кармане.
Но Света сказала:
– Он здесь недалеко, на берегу.
Я подумал, что, если на берегу, то можно пока шагать так. Свернул комбинезон, рубашку и майку в муфту, подхватил за шнурки ботинки. Трусики были еще совсем сырые, с них побежали по ногам щекочущие капли. Света глянула и спокойно так (может, как брату) предложила:
– Ты пойди за бревна, выжми там…
Мне бы застесняться, съежиться, засопеть… а я не застеснялся. Сказал «ага», сходил за штабель, выжал трусики и вернулся почти в сухих. И понял: мне уже наплевать на то, что я «глиста». Подхватил шмотки и башмаки, оглянулся:
– А куда идти? – Кругом ни одного человека.
– Вон туда…
Мы обогнули штабель бревен, и Света пошла дальше. Я за ней. В сотне шагов лежал на берегу перевернутый катер с дырявым днищем. Прямо за катером, не видный издалека, сидел на корточках мальчишка. С такими же, как у Светы «льняными» волосами – длинными, ниже ушей. В похожих на мои трусиках. Незагорелые лопатки мальчишки деловито шевелились, он что-то лепил из песка. Песок был сырой, рядом стояло синее пластмассовое ведро.