Анахрон
Шрифт:
— Тагль!
Стало быть, для песьего волоса — третье слово. А для оленьего, поди, четвертое… Ну тебя, девка, на фиг с твоим таежным наречием.
— Пошли-ка лучше водку пить, — сказал Сигизмунд хмуро.
* * *Водка «Смоленская роща» оказалась ужасной гадостью. Сигизмунд понял это после первой же стопки.
Девка сидела напротив него и мелко грызла торжественно преподнесенное ей большое голландское яблоко. Кобель лежал мордой на девкиных коленях и стонал. Клянчил.
— Водяры хочешь? — спросил Сигизмунд. И достал вторую стопку. Налил. Подвинул к девке. — На, траванись.
Девка отложила яблоко. Осторожно взяла стопку. Понюхала. Передернулась. И стопку отодвинула.
— Ну и не надо, — решил Сигизмунд. И то правда, зачем дитя природы «Смоленской рощей» травить. Помрет еще. И открыл для нее «Разина».
К «Разину» девка отнеслась с одобрением. Смотри ты, таежная, из ямы, а в пиве понимает!
Они чокнулись. Сигизмунд проглотил вторую «Рощи». Девка глядела на него с ужасом. Видать, оценила, какую дрянь пить приходится.
Сигизмунд закурил и почти мгновенно окривел.
Никогда не поеду в Смоленск. Это решение пришло сразу и утвердилось навеки.
Девка пила пиво и ела рульку с хлебом. Сигизмунд посылал проклятие сраной табуретовке при каждой новой стопке. Ел рульку. Клевал маслины.
Чтоб девку табачным дымом не травить, вытяжку включил.
Но как только вытяжка заревела, девка наладилась бежать. Пришлось выключить.
Кобель под шумок схитил недоеденный бутерброд. Сигизмунд, не заметив, сделал себе новый.
— Ты пойми, — втолковывал он девке, наклоняясь к ней через стол и убедительно хватая ее за руку, — вот раньше все говенно было, но как-то по-нашему, по-свойски говенно. И ты знал, к примеру, как и куда в этом говне рулить, чтоб не засосало. А сейчас куда ни поверни — засосет. Вот был один китайский этот… император или как, он всех в говне топил. А у нас императора нет, а говно есть. Вот как по-вашему «говно»? В нашем великом-могучем знаешь сколько разных слов для этого дела есть?
Он потерял мысль и задумался.
— А вот скажи мне, Двала… А вот признайся мне, Двала, как на духу! У вас, в тайге, промеж людей говно есть?
Девка бессмысленно моргала белыми ресницами. И употребляла «Разина».
Потом переспросила:
— Гоно?
— Ну! — обрадовался Сигизмунд. — Дикая, а понимаешь. Говно, мать, оно…
И снова потерял мысль.
— Вот раньше, — рассуждал Сигизмунд, — кофе стоил четырнадцать копеек. КОПЕЕК! Посуди, КОПЕЕК! А если без сахара, то тринадцать. А были места, где и по семь, но дрянь! А в «Сайгоне» надо было брать двойной. За двадцать восемь. Это если с сахаром. А если без сахара, то двадцать шесть. Понимаешь? А сейчас полторы тыщи. И дрянь! И не в «Сайгоне». Нет, мать, «Сайгона». Вот ты думала, есть «Сайгон», а его… — Сигизмунд надул щеки и фыркнул. — Во как. Падлы, одно слово.
Он пригорюнился и налил себе еще водки. Позаботился — поглядел, есть ли у девки что пить. Достал для нее вторую бутылку пива. Не жалко! Своя девка в доску. Хоть и юродивая. Пущай пьет. Для своих — не жалко!
Вспомнил про авокадину.
— Во, — посулил, — сейчас мы ее зарежем…
Девка посмотрела на авокадо изумленно. Спросила что-то. Видать, интересовалась — что это и как его едят.
— А хрен его знает! — радостно объяснил Сигизмунд. — Мало у нас с тобой, девка, общего, но тут мы с тобой едины: ни ты, значит, ни я этого дела не ели.
Он разрезал авокадо пополам. Внутри обнаружилась дюжая кость.
— Гляди ты! — изумился Сигизмунд. — Вот дурят нашего брата! Сколько ж в этой дурости весу?
Девку кость заинтересовала не меньше. Выковыряла, повертела. На зуб попробовала. Косточка раскололась. Оказалось, это скорлупа, а внутри — белое семяще. Ни хрена себе! Сигизмунд отнял у нее косточку. Кобелю кинул. Кобель сдуру схватил, но грызть передумал.
На вкус авокадо оказался никаким. То есть что-то, конечно, было, но неуловимое. И невкусное. Девка, судя по всему, тоже была разочарована.
Вконец захмелевший Сигизмунд в сердцах швырнул авокадину кобелю. Кобель настороженно обнюхал и съел. Девка героически дожевала. Бережлива до еды, гляди ты. Что ж у них там, в тупике, и есть-то нечего, раз авокадо едят, бедные?
Сигизмунду вдруг потребовалось покурить.
— Я… сейчас… — сказал он девке, выбираясь из-за стола. Пошатываясь, пошел в свою комнату, сел и закурил. Включил автоответчик. Еще раз прослушал жизнеутверждающее сообщение бравого бойца Федора.
Открыл форточку. Вышвырнул окурок. Сам едва не выпал из окна. Очень испугался. Сел на кровати, стал стучать зубами.
От дрянной водки губы онемели. Худо дело.
Пошатываясь, Сигизмунд побрел обратно на кухню. А девка все ела и ела. Куда только в нее влезало? Водки оставалось еще на стопку. Сигизмунд вылил остатки водки и проглотил их с отвращением. Отнял у девки пиво и глотнул. Чтобы гадкий вкус «Смоленской рощи» забить.
Потом завел с девкой долгий разговор по душам. Был ею доволен. Понятливая оказалась. Перед такой и душу раскрыть не грех. Во все вникнет, обо всем пожалеет…
Собрался было с кобелем пройтись, проветриться, но вдруг разом ослабел…
* * *Сигизмунда разбудил телефонный звонок. Звонил боец Федор. Рвался в бой.
— Сколько времени? — сонно спросил Сигизмунд.
— Одиннадцать, — доложил Федор.
— Вечера?
— Утра!
— Блин, — сказал Сигизмунд.
— Это бывает, — согласился Федор.
И осведомился, будут ли приказания.
Приказания были. Купить кефира литр и дуть сюда, к Сигизмунду домой. И быстро.
— Людмила Сергеевна говорила вчера, будто больны вы и идея у вас вместе с тем новая, — осторожно заметил Федор.
— Новые партнеры замаячили. Обрабатывал, — неопределенно ответил Сигизмунд.
— Ладно, давай с кефиром, скорее! Помираю…
Положил трубку и откинулся на подушку.
О-ох! Надо бы девку сокрыть. А кстати… Где девка-то?
Девка, конечно, обнаружилась на тахте. Дрыхла. Сигизмунд даже позавидовал: ему бы, Сигизмунду, такой сон… Небось, выжрала всђ пиво. И дрыхнет!
Кобель, спавший у девки в ногах, при появлении похмельного хозяина поднял голову, поглядел на Сигизмунда и со взвизгом, как-то очень по-жлобски зевнул.