Анахрон
Шрифт:
Когда он закопошился и сел на диване, Лантхильда испугалась. Брякнула трубку, съежилась. Он махнул ей рукой, чтобы вышла, и стал одеваться.
Завтракали в молчании. Ели «хлифс» с сыром и пили кофе. Сигизмунд был мрачен. Думал о предстоящем: разговоры на заводике, надо бы еще в ПИБ заехать. Все малорадостно. Как ни верти, а Лантхильду придется одну оставлять. На целый день. Боязно, конечно. Как дитђ малое.
А она кофе попивала и поглядывала на него исподтишка. Видно, думала, что сердится за что-то.
Подготовительную работу требуется провести. Инструкции по ТБ, то, се…
Сигизмунд показал девке на плиту. Спросил:
— Это что?
Лантхильда поморгала и ответила:
— Фидвор фоньос.
Сигизмунд сказал:
— В общем, так. Эту Фидворфоньос — нельзя. Чтоб пальцем не трогала, понятно?
И показал: ни-ни. Лантхильда кивнула. Сигизмунд выставил ее из кухни, чтоб не видела, и перекрыл газ.
Повел в свою комнату. Показал на розетку. Лантхильда отдернула руку — испугалась. А, помнишь! Сигизмунд милостиво покивал.
Показал на входную дверь. Провел пальцем по горлу: мол, зарежут. Придут оттуда и зарежут.
Запугав Лантхильду надлежащим образом, решил милость явить. Показал, где находиться можно: в «светелке». Показал, чем заниматься можно: выдал, не глядя, тяжелую кипу альбомов по искусству, сняв их с верхней полки стеллажа. Объяснил, как альбомы смотреть. Рвать, резать, жевать и вообще нарушать целостность — нельзя.
Лантхильда, запуганная, кивнула. Звучно потянула в себя сопли.
Сигизмунд выдал ей платки. Даже не платки, а куски старой простыни, которую в последний раз постирал и теперь рвал на разные хозяйственные нужды. Показал, как сморкаться.
Юродивая не переставала изумляться. Девственность ее сознания иной раз ставила Сигизмунда в тупик.
Напоследок Сигизмунд налил в термос кипятку, заварки, кинул туда же меда и закрыл. Показал девке, как пользоваться. Оставил — пусть пьет горячее.
Лантхильда, благодарно кашляя и хлюпая, разложилась на тахте с альбомами и термосом. Можно уходить.
— Ну, я пошел, — сказал Сигизмунд.
Лантхильда подняла на него глаза. Сигизмунд легонько щелкнул ее по носу и отправился. Она глубоко задумалась.
* * *День оказался еще нуднее и неприятнее, чем представлялось утром. Сперва машина не хотела заводиться. Похолодало. Изрядно намучившись, Сигизмунд, вопреки судьбе, покинул двор.
На заводике пришлось долго ждать хмыря. Хмырь был неуступчив, Сигизмунд — тоже. Продукция действительно было дерьмо, тут Федор прав. Хмырь упорно не желал признавать очевидное, однако Сигизмунд его дожал.
Визит в ПИБ тоже принес мало радости.
Во двор въехал — наткнулся на черный «форд». Еле втиснулся в гараж. «Фордяра» — красивая, будто облитая машина. В другой раз полюбовался бы. Стоял, красавец, аккурат перед въездом, словно бы нарочно. Развелось «новых русских», ставят машины где ни попадя. И насрать им на все…
Сигизмунд поднялся по лестнице, трясясь от злобы и унижения. И даже не в «форде» было дело, а вообще…
Едва открыл дверь, как услышал дикие вопли. Орал ого. Ого надрывался песнями, исторгаемыми томимым инстинктами самцом. Мгновение Сигизмунд постоял в полутемной прихожей, безразлично относясь к атакам восторженного кобеля, и пытался сориентироваться. Сумасшедшая девка врубила-таки телевизор. Из розетки забыл выдернуть, что ли…
Сигизмунд прошел в комнату. Лантхильды у телевизора не было.
Он выключил безмозглое орало и вернулся в коридор. Наступившая тишина возымела свое действие: дверь «запертой» комнаты приоткрылась, и оттуда, как ошпаренная, выскочила Лантхильда. Прислонилась к косяку, уставилась на Сигизмунда с ужасом.
Он ощутил себя Синим Бородой. Шестая жена, запретная комната… Что там полагается по сюжету? Отрезать ей голову?
— Ну-у? — строго вопросил Сигизмунд.
Лантхильда проговорила что-то жалобно. Показала руки. Ничего не украла, мол.
Запертая комната и впрямь таила в себе немало сокровищ. Пианино, обеденный стол, шесть мягких стульев. Люстра бронзовая. Эту люстру мать когда-то привезла из Египта. Когда Насер сделался Героем Советского Союза, очень развился туризм в страну пирамид. Мать купила путевку — за шестьсот рублей, огромные по тем временам бабки.
Приятельница по работе, Фруза Исаковна, дала дельный совет — как «оправдать» поездку. В Египте, мол, бронза дешевая. Многие уже так делали. Покупали там, скажем, люстру на всю наличную валюту, а потом продавали ее здесь через комиссионный магазин. Очень удобно.
Мать послушалась. Купила люстру. И приперла из знойного Египта.
А дальше Сигизмунд не помнил, что случилось. То ли матери вдруг стало жаль с люстрой расставаться, то ли сделка не состоялась. В стране заходящего коммунизма все могло быть. Это был 1976 год. Двадцать лет назад!
Сигизмунду люстра казалась на редкость убогой, а Наталья наоборот была от нее в восторге. Пыталась даже отсудить при разводе. Но люстра твердо не вписывалось в совместно нажитое имущество и осталась за родом Сигизмунда. К восторгу его матери.
В запертой комнате, помимо люстры, водилось много и иных предметов способных поразить дремучее воображение девки. Например, подушки, расшитые болгарским крестом. Их расшивала мать еще в девичестве. Там были изображены олени и томные девы в лодчонках. Девы тянулись за лилиями и не опрокидывались в воду только благодаря далекой от реализма фантазии создателей узора.
Над роялем висела большая, тщательно отретушированная фотография сигизмундова деда.
Да, много дивного таила в себе запертая комната.
Пока Сигизмунд размышлял об этом и глядел на Лантхильду, вид у той становился все более и более несчастным.
Сигизмунду стало ее жаль. Забылись как-то сразу и хмырь с заводика, и старые суки в ПИБе, и молодые суки там же, и наглый «форд» у гаража.
Он протянул к ней руку. Она вжала голову в плечи. Сигизмунд погладил ее по волосам. Сказал: