Чтение онлайн

Тянулись к небу высокие, мохнато-лапчатые ели, и казались Андрею их вершины в мути лесной сумрачности выкованными из железа, до того цвет их хвои отливал блеском холодного металла. В тишине утра Андрей уловил плеск воды, вспомнив, что совсем под боком текла речка. Андрей перевел взгляд в сторону и увидел на берегу Соломонию.

Дружба Соломонии с Андреем началась после охоты на вепря. Молодица стала навещать Андрея, когда он в часовне писал образа. Вечерами они ходили на прогулки возле омута, и их беседы замутили разум Соломонии мечтой стать женой Андрея. В одну из встреч Соломония сказала Андрею о своей мечте, но в ответ он поведал о боярыне Ирине. Растроганная искренностью Андрея, Соломония предложила проводить его в женский монастырь, скрывшийся в дальних, глухих лесах, где могла найти приют его зазноба.

Предложение Соломонии обрадовало Андрея. Они ушли из селения тайно, на рассвете, когда людской сон особенно крепок. На второй вечер Соломония снова завела речь о замужестве, говорила, что, если в монастыре не окажется боярыни, она сможет дать Андрею семейное тепло, которое так необходимо их озябшим душам. Соломония говорила уверенно. От ее ласковых слов перед взором Андрея оживала картина счастливой семейной жизни, но память тут же возвращала его к мыслям об Ирине.

Так они шли, одолевая версты лесного беспутья, занятый каждый своими мыслями. Пятое утро застало их на берегу речки. Утро, согретое взошедшим солнцем, настойчиво высветляло лесную сумрачность. Соломония, почувствовав взгляд Андрея, обернувшись, спросила:

– Пробудился?

Андрей вместо ответа также спросил:

– А ты, кажись, давно не спишь?

– Зябкость пробудила, как начало светать. Вода холодом дышит. Оно и лучше, что пробудилась. Греховный сон видела, заснув с помыслом о тебе.

– Зябкость всегда будит, – согласился Андрей. Он встал, потянулся и подошел к речке.

Шага четыре надо сделать, чтобы одолеть ее в брод. Оглянувшись, спросил Соломонию:

– Чего хмуришься?

– Возле воды меня завсегда жалость одолевает. Судобушка-то моя больно горемычная, а я ведь молодая. В родительской избе был помысел о светлой житейской радости, да все сгинуло, ничегошеньки не осталось, окромя опаленной злобой души на боярина Никодима, по проклятой воле коего досыта напилась всякой горести в полоне.

Слушая Соломонию, Андрей сел рядом с ней. Она вздрогнула, когда задел ее плечом, вытянула ноги, окунув правую в воду, вскрикнула. Андрей рассмеялся:

– Никак, обожглась водицей?

– Да-к она студенее льда.

Они сидели, встретившись взглядами. Соломония заговорила:

– Утрось я накрепко поняла, что не согрела разум твой жалостливостью ко мне. А ведь я надеялась, что благословишь меня душевным теплом. Надеялась, неразумная, позабывая, что радость не для меня водится.

– Да ты сделай милость, пойми, Соломония!

– Думаешь, не поняла? Вот тебе крест, что поняла, но молчать про то, что тянулась к тебе, не могу. Горестно, что не заслонить мне собой в твоей памяти потерянную радость.

– Не могу забыть Аринушки. Да и тебя не волен обидеть неправдой. Ведь велик грех коснуться лаской тебя, не для меня Господом сотворенна.

– Что сказал? Будто задушить хотел своим сказом? Только помни, рада, что довелось повстречаться с тобой на одной тропе, да вот только, видно, не придется вместе нам по ней шагать.

Неподалеку захрустел валежник под тяжелыми звериными лапами – к речке шел медведь. Андрей и Соломония слышали, как, налакавшись воды, зверь, урча, перешел речку вброд.

– Ты пойми, Соломония, ежели бы не мое горе разлуки с Аринушкой, я бы сам за тобой шел, зажмурившись от счастья. Разумей: семь годков мыкаюсь неприкаянным, отыскивая сворованное у меня счастье.

– Понятно мне твое горе, но и ты не осуждай меня, что тянусь к тебе с добром да с радостью. Я тоже собиралась вприпрыжку жить, дак меня судьба разом полоном нужному шагу научила.

– Слыхал о твоей беде, из-за которой вы с сестрой скрылись от мира, но не пойму, зачем выходите в мирскую жизнь?

– Откроюсь тебе. Сбежав из Сарая, мы четыре разочка жгли боярина-лиходея. Злобу свою огнем на его жилье вымещали. Перед встречей с тобой начисто спаливали его усадьбу. Вот только покоя от этого не обрели. Нет нам от тех пожаров успокоения. Жгем лиходея, а он сызнова жильем обзаводится. Творим ему огненное зло, а отмщение не успокаивает. Устали от злобы, когда поняли, что за свое поругание в татарском полоне покоя душе и разуму в отмщении не найдем.

Андрей не отводил глаз с лица Соломонии.

– Почему и подумала свить свое гнездо, сына от тебя хотела зачать, но оказалось желание мое не к месту. – Сказав это, Соломония плотно прикрыла глаза. – В полоне по принуждению от татарина двух сыновей родила. А их возле меня тепереча нетути. Слышишь! Нету у меня сыновей! Отняли их у меня. Вырастят в них татары ненависть к Руси.

По щекам Соломонии покатились слезы.

– Нынче порешила для себя иное житье! Останусь в монастыре. В молитвах стану покой искать.

Андрей быстро встал, воскликнул в смятении:

– Погоди такое решать! Может, найдешь житейское счастье.

– Раз в тебе не нашла, стало быть, нет его для меня. Полюбился ты мне с того мига, как твое сотворение иконы узрела. Да, видно, мне для счастья нет Божьего благословения, а без него не обрести радость жития.

Холстина поредевшего тумана, налипая на воду, утягивалась течением туда, где речка зарывалась в кучах валежника.

Соломония поднялась и подошла к потухшему костру. Встав перед ним на колени, она потрогала рукой золу и, ощутив в ней слабое тепло, нагнулась и начала дуть, поднимая в воздух дымок золы. Неожиданно Соломония заметила искорку и обрадованно крикнула:

– Оживет огонь-то!

Крикнула, а эхо утреннего леса несколько раз повторило ее крик. Соломония засмеялась.

Женский монастырь, куда Соломония вела Андрея, покоился в глуши муромских лесов. Лампаду людской жизни затеплили в нем женские руки в те страшные два года, когда при князе Юрии Даниловиче великая напасть сокрушила Русь, залитую кровью ордами хана Батыя. Кочевники опустошили Русь. После нашествия удельные княжества понуждены были покорно признать над собой постыдную беспощадность татарского ига.