Чтение онлайн

Однако, похоже, что стебался я недостаточно убедительно, и во вспыхнувших глазах Натальи Александровны, уже собравшейся пострадать за народное дело, появилось сомнение.

— Вы хотите сказать, — неуверенно начала она, — что вы «балда» и только потому восхищаетесь людьми, жертвующими свои жизни за счастье народа?

— Почему, собственно, «балда» ? А, это, в том смысле, вы думаете, слово «балдеть» произошло от «балда»? Возможно, вы правы… Балдеть — значит наслаждаться своей глупостью. Человек, он чем глупее, тем счастливее. Нет никаких нравственных проблем, рефлексий, чувствуешь себя самым умным на свете, истиной в последней инстанции. Вот вы, будучи революционеркой, точно знаете, что нужно народу? — не без раздражения, говорил я. Собеседница была уже второй «революционеркой», с которой меня столкнула жизнь, и никакой особой теплоты к барышням, борющимся за счастье трудящихся, у меня не было. Оно, конечно, я помнил о женщинах в русском селенье, которые и коня на скаку остановят, и в горящую избу войдут, но когда люди не очень знают, что делают, и к каким последствиям могут привести их поступки, мне совершенно не нравится.

— Я не поняла то, о чем вы сейчас говорили, — сердито сказала Наталья Александровна, видимо, ничего не поняв или запутавшись в моих рассуждениях, — но то, что касается народа, да, я точно знаю, что ему нужно. Нашему народу нужна свобода и просвещение!

Разговор становился нервным. Забавно было, попав из нашего мутного времени с размытыми идеалами в сравнительно недавнее прошлое, так сразу столкнуться с борцом за не оправдавшие себя идеалы.

— Зачем, позвольте спросить? — невинным тоном поинтересовался я.

— Чтобы идти в светлое будущее! — твердо, без раздумий ответила барышня, вздернув подбородок.

— Ну, свобода — пускай, свобода — дело такое, условное, а вот просвещение — до какого предела оно нужно народу? Притом по какому курсу вы хотите его учить, гимназическому или университетскому? Латынь нужна нашему народу? Скажем, Еремею?

От моего напора и нестандартной постановки вопроса барышня, кажется, немного растерялась и не сразу нашла, что ответить.

Потом все-таки сказала:

— Это вопрос спорный, я как-то не думала об этом. Пусть не латынь, зачем же сразу латынь, но крестьяне должны знать и письмо, и счет…

— Значит, мы с вами будем учиться в университетах и на этих, как их там, Бестужевских курсах, а для крестьян хватит и начальной школы? Где же равноправие?!

— Для начала — хватит и начального образования, — твердо заверила барышня. — А потом, в будущем, все будут образованы. Мы, — она опять подозрительно посмотрела на меня, — революционеры-народники, не все, конечно, а мои единомышленники, считаем своим долгом, пусть малыми делами, бороться за просвещение народа!

Собираясь в 1901 год на предполагаемую встречу с Чеховым, я и думать не думал, что встречусь с революционерами. Я не знал, о чем еще можно поговорить с народницей типа Натальи Александровны. В советское время всех заставляли изучать историю КПСС, а всякие до большевистские партии упоминалось обзорно. В памяти из школьной истории застряли названия партий вроде «Народная воля», «Черный передел», но все я помнил так туманно, что распространяться на эту тему не рискнул, чтобы не ляпнуть несуразицу.

К революциям, переворотам и борьбе за свободу у меня сложилось двоякое отношение. С одной стороны, все революции приносят зло и кровь, причем за высокие идеи страдают обычно не причастные к ним люди. С другой стороны, если бы не было борьбы за свои права, не существуй возмущение униженных и оскорбленных как угроза, власть имущие так и держали бы менее шустрых соотечественников в рабском или крепостном состоянии. Потому я не стал вменять девушке в вину известный мне негативный опыт Октябрьской революции, также с одной стороны превратившей Россию в сверхдержаву, с другой — залившей ее кровью и слезами миллионов. Попытался понять, что, собственно, представляет собой моя оппонентка.

— А вы, Наталья Александровна, если это, конечно, не тайна, представляете какую партию? — серьезно спросил я.

— А вам, Василий Тимофеевич, зачем это нужно знать? — пристально глядя на меня, спросила подозрительная барышня.

— Да так просто, после того, как я упал с воздушного шара, немного подзабыл, что сейчас происходит в России. В голове не все ясно, боюсь, что у меня частичная потеря памяти. Плохо я все это представляю. Ведь «Народная воля» вроде бы к двадцатому веку уже развалилась, а социал-демократы и социалисты-революционеры еще не организовались. Я, знаете ли, далек от революционных течений…

— Все честные и порядочные люди, любящие Отечество, должны включиться в борьбу за свободу народа! — не ответив на мой вопрос, взвилась барышня. — Как можно говорить, что вы далеки от революционных идей! Вы что, ретроград?

— В общем-то, нет, я тоже за свободу народа, тем более, что я сам и есть этот народ, то есть, не весь, конечно, народ, а его представитель. Но, сколько я знаю, пока революцией никому еще его освободить не удалось. Сколько уже революций было… Да и так ли нам, народу, нужна свобода, может быть, мы обойдемся хлебом и зрелищами?

— У вас, Василий Тимофеевич, в голове сплошной мусор. Вы хотя бы Михайловского читали?

С литературой у меня дело обстояло немного лучше, чем с политикой, и на этот вопрос я ответил без труда:

— Читал, конечно, правда, давно, в детстве, помню только, как Тема Жучку из колодца вытаскивал.

— Какой еще Тема? — удивилась девушка.

— Который из повести Михайловского «Детство Темы».

— Я вас спрашиваю не про литератора Гарина-Михайловского, а про великого русского патриота и публициста Николая Константиновича Михайловского.

— Нет, такого я не знаю. У меня ведь амнезия! — твердо ответил я. — А вы Антона Павловича Чехова знаете?

Барышня удивилась смене темы, но ответила:

— Что, собственно, про него нужно знать? Безыдейный человек, певец сумеречных настроений, посредственный писатель, да еще из плебеев, мы, революционеры-народники, его не читаем. Такими, как он, писателями интересуются только мещане да кисейные барышни…

Не знаю отчего, скорее всего из-за напряжения последних дней, вместо того, чтобы не обратить внимания на очередную амбициозную дуру, я разозлился: