Анка
Шрифт:
— Ну и ну…
Старшина поставил на землю чемодан, положил на него сверток, вытянулся в струнку, приложил к козырьку руку:
— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!
— Здорово, старшина, здорово!
— Сядем, — сказал полковник, все еще рассматривая Орлова. — Так вот, значит, какие дела… Немцы подожгли самолет, вы приземлились и попали к партизанам. А мы-то вас…
— В покойники зачислили? — засмеялся Орлов.
— Да, признаться, зачислили. А вы живы, здоровы и прямо-таки героем выглядите.
— А вот врачебная комиссия в инвалиды записала.
— Ничего не поделаешь, — развел руками полковник. — На то она и врачебная комиссия.
— А я чувствую, что могу летать. И докажу это.
— Каким образом?
— Пойду на перекомиссию.
— Если докажете, я с радостью приму вас в свой полк. А пока надо вам хорошенько отдохнуть.
— Непременно в свой родной полк вернусь. Верно, старшина?
— Так точно, — отчеканил старшина.
— А больше не будете присуждать мне девушек?
— Смотря по обстоятельствам, — хитровато улыбнулся старшина.
— Ну, нам пора на аэродром, — сказал полковник. — Вот что… в этом чемодане все ваше имущество: и парадный костюм, и ордена, и все, все. А это, — вынул он из кармана гимнастерки партбилет, — от секретаря партбюро, просил передать вам в собственные руки…
— Спасибо, товарищ полковник, за вашу заботу.
— Ладно, ладно. А нашу встречу и расставание мы сейчас немножечко вспрыснем. Старшина!
Тот мгновенно развернул газету, и перед однополчанами появились бутылка коньяку, бутерброды с ветчиной, шоколад, три алюминиевые стопки.
Старшина ловко откупорил бутылку, налил в стопки коньяку.
— За скорую нашу победу! — провозгласил полковник тост.
Выпили. Закусывая шоколадом, полковник сказал:
— Мне вести самолет. Я больше ни грамма, а вы пейте, вам даже полезно.
Из разговора с полковником Орлов узнал, что полк давно перебазировался, и теперь летчики ночами бомбят гитлеровцев на Крымском полуострове, доставляют в горы нашим партизанам продукты и медикаменты.
— Скоро будем базироваться на Крым, — сказал полковник и встал. — Пора в дорогу.
Орлов, загадочно улыбаясь, сказал старшине:
— А хотели бы вы взглянуть на ту самую Ирину, которую вы присудили мне?
— Как это… взглянуть?
— А так, глазами. Ирина работает в этом госпитале.
— Ишь ты, какое дело! — изумился старшина.
— Ее кровь спасла меня.
— Смотрите, какое совпадение, — оживленно промолвил полковник. — Так она и сейчас здесь?
— Здесь. Идемте. Познакомлю вас.
Провожать Анку и Орлова профессор и Ирина приехали на вокзал. Ирина без умолку говорила, смеялась, но срывавшийся голос выдавал ее. Раздался второй звонок. На перроне засуетились. Пассажиры поднимались в вагоны. Лицо Ирины побледнело. Попрощались. Ирина поцеловала Анку:
— Пиши, не забывай.
— Обязательно. Кончится война, приезжай, Иринушка, к нам на море. Хорошо там, у нас. Тебе понравится!
Орлов и Анка вошли в вагон. Паровоз дал гудок, плавно тронулся с места состав. Перестук колес удалявшегося поезда становился все глуше и глуше… Ирина отвернулась, скрывая слезы, но плечи ее вздрагивали.
— Полно, Иринушка. Зачем же плакать?
— Сердцу не прикажешь, Виталий Вениаминович…
Красная Армия наступала, отбрасывая гитлеровцев на запад. Сумятица и нервозность царили в немецких тылах. Паническое настроение охватывало и штабных работников, и гестаповцев, и жандармерию.
Бои шли еще под Таганрогом, а лейтенант, не попрощавшись с атаманом, под покровом ночи снялся с якоря и увел из хутора свой гарнизон. Сбежали и два полицая. Оставались пока при атамане вислоухий и его неизменный напарник по уголовным делам и тюремным камерам.
Павел утратил атаманскую осанку, ходил осунувшийся и хмурый, вбирая голову в плечи и по-волчьи озираясь. Он видел, как в глазах у хуторян светилась надежда на скорое освобождение, и это злило его, приводило в бешенство.
— Приготовьте побольше керосину. Когда будем уходить, со всех сторон подпалим хутор, — говорил он, косо посматривая на своих помощников. После побега двух полицаев Павел стал с недоверием относиться к вислоухому и его приятелю.
До хутора доносился едва уловимый гул. Это севернее Косы Советская Армия взламывала немецкую оборону. А по-над морем от Миусского лимана на Мариуполь двигался батальон советских пехотинцев, «прочесывая» побережье. Но в приморских рыбацких поселках уже не было ни одного вражеского солдата. Боясь быть отрезанными, гитлеровцы заблаговременно удрали с побережья к Мелитополю. Атаманам и старостам они говорили, что уходят на фронт.
Всю ночь не смолкала отдаленная канонада. С полуночи до утра «трудились» и полицаи в курене Павла. У них еще оставался мешок сахару, и они варили самогон в дорогу. У крыльца стояли наготове впряженные в пролетку лошади. Смоченные в керосине тряпки кучей лежали в задке. По замыслу Павла, перед тем как покинуть хутор, они промчатся по улицам и подожгут несколько куреней и сараев, используя для этого пропитанные керосином тряпки.
Самогон пили горячим, отчего быстро пьянели. После каждого стакана Павел вскакивал, бегал по комнатам, ломал стулья, бил посуду, опрокидывал столы.
— Заканчивайте. Уже утро, солнце скоро взойдет! — бешено округляя глаза, орал он.
— Айн момент, господин бывший атаман, — успокаивал его вислоухий, глядя на струившийся из трубки аппарата самогон. — Разве можно бросать такое добро?
Павел снова глотнул самогону и с яростью швырнул стакан на пол.
— Неужели я больше не атаман? — взревел он, дико вращая обезумевшими глазами. — Неужели моя звезда закатилась?
— Чудишь все, Павел Тимофеевич, — засмеялся пьяный вислоухий. — И черт с ней, с твоей звездой. Нашел о чем жалеть. Она была такой малой величины, что восход и закат ее никто и не заметил!
Павел резко обернулся к нему.
— Злорадствуешь, сволочь?.. Я тебя, гада, из тюрьмы вызволил… а ты, фальшивомонетчик!..
— Но, но! — оборвал его вислоухий. — Ты, бывший атаман, того… осторожнее на поворотах. Выбирай выражения. Воспитание у меня хотя и тюремное, но я не сволочь и не гад.