Анка
Шрифт:
У подножья косогора наклонно лежал брезент, присыпанный землей. Немного повыше из небольшого отверстия, прикрытого срубленными ветками, струился бледно-розовый с просинью дымок. Тимофей снял брезент, сбросил доски. Из прохода широким потоком хлынул дым, заполоводил ерик.
— Глуши! — сказал Тимофей Егорову.
Егоров и Краснов, глубоко взрывая лопатами землю, посыпали ее через проход в коптилку. Дым постепенно чернел, становился реже и вскоре исчез, отравив горечью воздух. Согнувшись, Егоров вошел в коптилку. Она была вырыта в рост человека. Сняв с крайних у входа жердочек двух крупных чебаков, он поспешно выскочил, задыхаясь от гари. Тимофей взял золотисто отсвечивавшую прокопченную рыбу, подкинул на руке:
— Золотой товар.
По очереди ныряя в удушливую яму, Егоров и Краснов перещупали все жердочки, вынесли рыбу наверх, сложили в дроги.
— Коней давай! — распорядился Тимофей, укрывая рыбу брезентом.
Человек с сосульчатыми усами вывел из-за куста лошадь. Егоров взбежал наверх, но вдруг, словно ударившись обо что-то невидимое, шарахнулся назад, присел. К ерику с обеих сторон бесшумно приближались люди, некоторые из них были на лошадях. Егоров подбежал к Тимофею, прохрипел:
— Старика нету… Выдал нас… Кругом народ…
Тимофей вздрогнул, но спокойно переспросил:
— Как?
— Старик выдал… Народ идет… Всем хутором…
…Человек с сосульчатыми усами обронил дугу на шею лошади, пришиб оглоблей себе ногу. Урин тяжело дышал, расстегивая воротник рубахи, ему было душно. Егоров усиленно сосал цигарку, выпуская через нос дым, а Краснов, сидя на косогоре, раскачивался и горестно шептал:
— Пять душ… Пять душ осиротил… Вот горюшко-то…
В ерике закричали:
— Го-го-ооо! Коптушка, что надо!
— И бочки для рассола припасены!
— Где?
— Вон в кустах! В землю по края зарыты.
Зашумели, задвигались кусты, заговорили человеческими голосами, тесно сомкнулись в кольцо.
Кострюков подошел к Тимофею, посмотрел в упор.
— Ну, Тимофей Николаевич… Какой ответ припас?
Тимофей вздохнул, отвернулся. Кострюков взглянул на Урина.
— Старый знакомый… Так, так…
Откинул брезент, взял чебака, понюхал, положил обратно, прикрыл.
— А это чьи?.. Чьи дроги?..
— Мои, — отозвался человек с сосульчатыми усами.
— Кто вы такой?
— Приезжий…
— Ладно. Разберемся. Вы тоже арестованы, — Кострюков вынул наган. — Анка! Забирай их…
В руках Анки блеснул браунинг. Подошла к Тимофею, слегка потянула за рукав.
— Становись по два.
— Не пойду! — запротестовал Тимофей, уцепившись за дроги. — Не тронь!
— Давай! Давай! — прикрикнул Кострюков.
— Не пойду! Не пойду! Дайте мне милиционера в штанах! Уберите эту мокрохвостку. Не пойду на срамоту! — и оттолкнул от себя Анку: — Уйди! Не подчинюсь бабе!
— Вяжите его, — обратилась к рыбакам Анка. — Путай по рукам и ногам! На дрогах свезем! Вяжите!
На плечо Тимофею легла чья-то ладонь.
— Батя… Кто же кровь соломинкой… и чью?
Резко обернувшись, Тимофей посмотрел на Павла, и лицо его исказила судорога. Он протянул сжатые кулаки:
— На, сукин сын! На! Вяжи! Пущай люди видят, как родной сынок батька своего губит! На! Вяжи!
Павел отвел его руки.
— Не надо… и так не уйдешь…
К Тимофею подошел рыбак, шлепнул по спине:
— Довольно, Николаич, мотней трусить. Иди до кучи своей, — и толкнул его к арестованным.
Из кустов донеслись голоса. Все насторожились.
— Чего еще там? — окликнул Кострюков.
— А вот… рыбалку нашли, не шукая. Насилу добудились…
Анка выронила браунинг, будто ей перешибли руку: двое рыбаков вели ворчавшего Панюхая.
— А зачем будить, когда человек во сне? Эх, зря…
Снял с плеча винцараду, перебросил на руку, понюхал воздух и спокойно сказал:
— Ну, вот… Разбудили… Чего ж теперь?..
Увидев Анку, растерялся.
— И ты тут?.. Зря, дочка… Зря…
Анка долго молча смотрела на него, потом кивнула головой в сторону арестованных.
— Зачем?.. Анка… Не желаю я…
Она подняла с земли браунинг.
— Иди до кучи…
— Анка… — пролепетал Панюхай. — В отца палить?.. Анка…
Панюхай съежился, будто раздетым стоял на морозе, беспомощно опустил руки и шагнул к дочери. Анка поправила на его голове платок, тронула за плечо, холодно сказала:
— Ты арестован…
Захромала работа у Евгенушки, застопорилась. К завтрашнему дню нужно было разрисовку стенгазеты закончить, а тут все из рук валится. Перечитает письма Дубова, поплачет и опять принимается читать, растирая ладонью соленые крупинки слез. А письма все дерзкие, холодные, грубые. Время от времени неслышно открывается из другой комнаты дверь, просовывается голова Душина:
— Работаешь?
— Да-а, — в испуге произносит Евгенушка, берет кисть, макает не в те краски, рисует не то, что нужно.
Душин сокрушенно качает головой, прикрывает дверь.
Посидела в раздумье Евгенушка, написала письмо и махнула на окраину хутора к Дубову. Не застав, побежала в совет, к морю, но нигде не нашла его. Возвращаясь домой, неожиданно встретилась с ним на углу улицы. Как всегда, Дубов шел быстро, высоко подняв голову, вскидывая шевелюрой.
— Виталий! Погоди…
Нахмурился, опустил глаза.
— Чего тебе?
У Евгенушки задрожали губы.
— Не бойся, не задержу… На вот… — сунула ему в руку письмо и убежала.