Анка
Шрифт:
Павел отвернулся от оконца и потер ладонью колючую щеку. Потом достал из саквояжа прибор, мыльный порошок, бритву, помазок. Долго и тщательно брился, поворачиваясь к маленькому зеркальцу то одной, то другой стороной лица. Распространяя запах одеколона, он вышел со двора, когда на уличных столбах и в окнах рыбацких куреней заиграли ярким светом веселые огоньки.
«Ишь, голодранцы, электричеством обзавелись», — хмыкнул Павел, не разжимая губ.
Он шел с приподнятой головой, сдвинув на затылок шляпу и тихо напевая…
У сельсовета невольно замедлил шаг и смолк. Наигранное веселье пропало, точно его ветром сдуло. Он как-то сразу обмяк, неприятно засосало под ложечкой.
«А все же… как она встретит меня?.. Все такой же будет холодной и недоступной или улыбнется, обрадуется?..»
— Иди, иди, — тихо позвал его через открытое окно Бирюк, — ждет.
«Ждет? — встрепенулся Павел, смутная надежда несколько подбодрила его. — Да чего же это я раскис, дурень. Мне ли робеть перед бабой?» — Он вошел в приемную, гулко прошагал по дощатому полу к кабинету Анки, решительно постучал костяшкой согнутого пальца в дверь.
— Войдите! — донесся из кабинета знакомый голос.
Рука Павла застыла на дверной ручке, и вся решимость, с которой он вошел в сельсовет, исчезла. Павел в замешательстве посмотрел на Бирюка. Тот приблизился к нему, шепнул на ухо:
— Не ослабляй гайку, иди. Не укусит.
И только хотел Павел потянуть на себя дверь, как она стремительно распахнулась, и он очутился лицом к лицу с Анкой.
— Здравствуй… Анка… — невнятно пробормотал Павел.
— Здравствуйте, Павел Тимофеевич, — чужим, спокойным голосом ответила Анка, и ее глаза стали холодными и жесткими. — Что же это вы заставляете ждать себя?
— Приводился в порядок… — Павел провел ладонью по щекам. — Не мог же я прийти небритым…
— Что ж, это признак культуры, — серьезно промолвила Анка, но в ее голосе Павел уловил нотки больно ударившей по сердцу насмешки.
«Издевается!» — вскипая от обиды, нахмурился Павел.
— Проходите, — кивнула головой через плечо Анка.
Павел вошел в кабинет, осмотрелся.
— Садитесь.
Несколько минут они молчали, изучая украдкой друг друга. Анка чертила карандашом что-то на листке бумаги, а Павел вертел в руках шляпу, сбивая с нее пальцем невидимые соринки. Молчание тяготило обоих, но никто не решался начать разговор первым.
«Да, он повзрослел, возмужал, вон какой нарядный… Еще интереснее стал… — отметила про себя Анка. — В него нетрудно влюбиться… Да что же это я?..» — опомнилась, поймав себя на этой мысли, Анка и с такой силой нажала на карандаш, что он с треском сломался.
Павел вздрогнул, вскинул голову, и глаза его встретились с ничего не говорящим, холодным взглядом Анки.
«У-у-у, черт! Она еще красивее, когда злая… Не зря я по ней сохну…»
«Нет, — вздохнула Анка, — хоть и отдала ему свое первое чувство, родила от него ребенка, а все же мы чужие… Да, когда-то я любила его. Ради него… позор какой вытерпела…»
— Ты интересовалась моими документами? — прервал ее мысли Павел и положил на стол паспорт, красноармейскую книжку и справку об отпуске. — Вот они…
Анка внимательно просмотрела документы.
— На заводе работаешь? — спросила она, незаметно для себя переходя на «ты».
— На заводе.
— Мне Кострюков говорил. Еще тогда, давно, когда на запрос дирекции завода ответил, что ты дезертировал из колхоза… Как же тебя на завод приняли?
— Рабочие руки нужны были. К тому же я все ж таки колхозником был, а не кулаком.
— Лжеколхозником, вот это вернее, — спокойно сказала Анка, возвращая документы.
— Загибаешь, Анка.
— Известно, правда-матка глаза колет…
Опять воцарилось неловкое молчание. Слышно было, как за дверью, в приемной, хрипло кашлял Бирюк.
— Ты, оказывается, в Красной Армии служил?
— Три года, — самолюбиво вскинул голову Павел. — Награжден грамотой за отличную боевую и политическую подготовку.
— И политическую? — переспросила Анка.
— Да, — с вызовом посмотрел ей в лицо Павел.
— Вот ты какой герой!
— И на заводе такой. Вот, посмотри… — он достал из кармана газету, развернул ее, положил на стол. На первой полосе заводской многотиражки красовался снимок улыбающегося Павла.
«Передовик токарного цеха, стахановец П. Т. Белгородцев», — гласила подпись под портретом.
— Надо полагать, ты уже и в партии? — в упор посмотрела на него Анка.
— Я?… — застигнутый врасплох неожиданным вопросом, Павел пришел в замешательство.
— Вопрос ясен, чего же переспрашивать?
— Пока я …непартийный большевик. Готовлюсь к вступлению в партию.
— Понятно, — Анка поднялась.
«Неужели этим все кончится?» — с тоской подумал Павел и тоже встал.
— Анка… я хочу сказать… Только ты… — бессвязно заговорил он, волнуясь. — Выслушай меня… Прошу тебя.
— Слушаю, — насторожилась Анка: — Говори.
— Анка… — теребя руками шляпу, продолжал Павел. — Я весь исстрадался по тебе… Хочешь верь, хочешь не верь, но это правда… Лучше бы навесить мне на руки и на ноги кандалы, чем жить в разлуке с тобой… Я любил и люблю только тебя, Анка… Затем и приехал на Косу, чтобы хоть одним глазом взглянуть на тебя и на дочку…
— Запомни, — резко прервала его Анка. — К прошлому возврата нет. И больше ни слова об этом.
— Ну, хорошо, хорошо… Только не сердись… И разреши мне повидаться с дочерью.
Анка метнула на него гневный взгляд.
— Может быть, у тебя в городе есть дочь, а тут…
— Что ты говоришь, Анка! — замахал руками Павел.
— То, что слышишь. У тебя здесь дочери нет. И давай прекратим эти ненужные разговоры.
В приемной опять закашлял Бирюк. Павел, понизив голос, сказал: