Анникка
Шрифт:
Додо заинтересованно выгнул бровь:
– К нему?
– К Григорию Ефимовичу. Распутину, – поэтесса взмахнула рукой, предупреждая вопрос Веры Ивановны. – Да-да, я была с ним знакома. Я тогда только овдовела, а у него был дар вносить в душу мир и покой. При нем забывались мирские горести. В каждом его слове был мистический смысл. А какая страстная, художественная натура!
Ада изумленно уставилась на Нежинскую. Она кое-что слышала о старце и его закулисном влиянии на государственные дела. Ей было трудно представить, как такому человеку удалось очаровать императрицу. И вот теперь перед Адой сидела женщина, которая искренне восхищалась Распутиным.
Юлия Сергеевна между тем продолжала:
– Ведь он предупреждал государыню: убьют его – умрет и царевич. Пока он молился за Россию, он оставался нашим единственным спасением. Нет больше монархии. Погибла Россия. И всё из-за кучки избалованных аристократов! Из-за этого дегенерата Феликса Юсупова!
Такой взволнованной Юлию Сергеевну еще не видели. Ее короткий носик вздрагивал чаще обычного, бледные щеки зарделись неровными пятнами. Вера Ивановна сочувственно погладила ее по руке.
– Успокойтесь, душенька. Всё уже случилось, и ничего не изменить. Выпейте лучше чаю.
Поэтесса слабо улыбнулась и поднесла чашку ко рту, кузнецовский фарфор со стуком ударился о зубы.
– Ох, Ада Михайловна, вы не попросите Дуню принести мою валерьянную настойку? – прерывающимся голосом произнесла Юлия Сергеевна.
– Конечно. Уже иду.
Ада вышла из комнаты и поднялась в «будуар», отметив про себя, что соседняя дверь, похоже, ведет в библиотеку, а это необычайная роскошь для дачи.
Экономка молча вопросительно воззрилась на гостью. Рыжеватые брови и ресницы были почти незаметны на ее бледном лице, и Ада внезапно поняла, что Дуня напоминает ей портрет английской королевы Елизаветы, дочери Генриха VIII.
– Юлии Сергеевне нехорошо. Ей нужна валерьянная настойка.
– Сейчас принесу.
Они вместе вышли на лестницу.
– Давно вы служите в этом доме?
Дуня слегка напряглась:
– Четвертый год. Я была кухаркой у Чижовых, а когда они съехали, Юлия Сергеевна взяла меня к себе. Сначала в Петроград, а потом сюда, на дачу. Она хорошая барыня, щедрая.
– Да, это так, – рассеянно кивнула Ада в дверях гостиной, скорее почувствовав, чем успев поймать украдкой скользнувший по ее лицу взгляд Додо.
В следующую секунду он уже смотрел в свою чашку, которую держал двумя руками, но Ада, переступая порог, внутренне ликовала.
Наконец наступил долгожданный день концерта. Нежинская продавала билеты на зимней веранде большого чижовского дома. Дуня помогала Марусе и Тане принимать у гостей верхнюю одежду и вешать в зеленый, расписанный цветами шкаф. Дачники поднимались на второй этаж, приветствовали друг друга, рассаживались на диванах и стульях, а те, кому не хватило мест, устраивались на подоконниках.
Тем временем Ада, сцепив руки, мерила шагами гостиную во флигеле. Ее каракулевое пальто было наброшено на кресло. Час назад Лена уложила волосы подруги в пышную прическу и помогла выбрать самое подходящее для случая платье, но потом укатила на свидание, воспользовавшись тем, что полпоселка вот-вот соберется на «Вилле Рено».
– Ванда не заметит моего отсутствия, а если и заметит, то сразу же забудет, занимаясь гостями. Не уличена – не гулява.
Едва за подругой захлопнулась дверь, как Аду охватила паника. Она не могла заставить себя одеться и выйти из дома. Напольные часы пробили семь. С последним ударом появился Додо, принеся с собой со двора морозную свежесть.
– Ада, Михайловна, пора! Концерт начинается. Что с вами?
Она подняла на него испуганные глаза.
– Мне кажется… я не смогу…
Додо шагнул к ней.
– Конечно, сможете! У вас дивный голос, вы покорите всех.
– Я боюсь, что сегодня голос меня подведет. Или я забуду слова. Или… или упаду в обморок.
– Вы не из тех женщин, что падают в обморок, – заявил Додо таким тоном, будто знал ее всю жизнь. – И слова вы не забудете – мы целый месяц репетировали. Вам вообще не нужно думать, всё произойдет само собой.
Она потупилась и не двинулась с места. Брискин подошел ближе.
– Послушайте, Ада, я ни минуты не сомневаюсь, что именно вы, а не Юлия Сергеевна с ее стихами станете звездой сегодняшнего вечера. Вы будете блистать, верьте мне!
Он подал ей пальто. Дрожащими пальцами Ада справилась с верхней пуговицей, однако вторая никак не желала просовываться в прорезь. Додо, нарушив все границы приличия, сам застегнул ее и вкрадчиво сказал:
– Всё будет хорошо.
Ада кивнула. Он просил верить ему, и она поверила.
В большом доме их встретила Маруся.
– Куда вы запропастились? – горячо зашептала девушка, забирая у них верхнюю одежду. – Юлия Сергеевна уже читает стихи. Поднимайтесь скорее!
Ада предстала перед зрителями под звуки серенады Шуберта. Ее голос предательски дрогнул лишь в самом начале. Додо оказался прав: она пела, не думая ни о чем, не замечая затаивших дыхание зрителей, ощущая незнакомый прежде, пьянящий восторг. Потом они исполнили дуэт Сильвы и Эдвина и в какой-то момент, вероятно, силою искусства перевоплотились в своих персонажей. Аде стало казаться, будто они взаправду влюблены и только что поняли, что уже не смогут жить друг без друга.
Позже, когда Додо спел романс на стихи графа Соллогуба и на импровизированную сцену вернулась Нежинская, Ада Ритари снова стала собой, словно и не было чудесной метаморфозы.
Концерт завершился аплодисментами, которые не смолкали несколько минут. Аду вызвали на бис, и на этот раз, исполняя серенаду, она чувствовала себя намного увереннее и даже рассмотрела собравшуюся публику. Она знала почти всех. Елизавета Эмильевна Принц, соседка, чей участок располагался ниже по Морской улице, из-за своей полноты занимала сразу два стула в последнем ряду. Рядом притулилась приятельница Ванды Федоровны – Ольга Владимировна Щепанская, вдова польского мещанина, бежавшая в Финляндию из Сестрорецка. Ее сын Владимир, остроносый молодой человек с отливающей рыжиной шевелюрой, с недавних пор сделался частым гостем на «Вилле Рено». Он всюду ходил за старшей дочкой Ванды, безнадежно влюбленный и невероятно упрямый.