Антиглянец
Шрифт:
Я, кажется, пережала. Олейникова обиделась.
– А что?! Это плохо? Четко ограниченный круг обязанностей – это комфортная психологическая ситуация. Дольше проживешь. А твой Канторович умрет от инфаркта. Года в пятьдесят два.
– С ума сошла? Плюнь, сейчас же плюнь и постучи по дереву!
– Хорошо, тьфу-тьфу.
– И скажи: дай бог ему здоровья!
– Дай бог ему здоровья, Александру свет Канторовичу! Олигарху всея Руси. Но при такой жизни, я тебе точно говорю…
– Света, прекрати!
– Почему?! Ты же хотела правду? Или посадят его. Этот ваш список «Форбс» – это же расстрельный список. То, что журналисты пишут про них, – считай, уже приговор. Прокуратуре дело облегчают. Ты там не спрашивала его, когда будет пересмотр итогов приватизации?
– Да что с тобой, Свет? Ты у нас вроде никогда не боролась за социальную справедливость.
Теперь мы с Олейниковой были как два борца на ринге в программе Соловьева. Она – коммунист, а я защитник преступно нажитого капитала. Только Олейникова была сотрудником капитала, преступно продающего сигареты, а я – уволенным голоштанником.
– А ты никогда не спрашивала, что я на самом деле думаю! А я думаю, что он урод. Все они уроды, подонки и воры! А ты просто хочешь перепрыгнуть из эконом-класса в бизнес. За его счет.
– Света, мы поссоримся, если ты так будешь продолжать…
– Пожалуйста! Давай поссоримся! Я вообще тебя не узнаю в последнее время! Ты стала как они. Королева гламура – так ты себя называешь?!
– Никогда я себя так не называла. И меня уволили, если ты забыла! Так что твой пафос излишен.
– Уволили… И куда ты пошла после того, как тебя уволили, – в Третьяковку?! И мне рассказывала сейчас про бриллианты. Они тебя заразили этим, понимаешь?! Отравили. Ты даже не замечаешь, какой ты теперь стала сноб! Посмотри, какие платья, какие кольца – ты только об этом и говоришь! А я родителям дачу достраиваю. И шмотки на распродаже в МEXX покупаю. И я должна с тобой обсуждать твою сумку!
– Можешь не обсуждать. Нечего уже обсуждать, – я докурила пачку, и теперь выжигала сигаретой узоры на пластиковой обертке.
– Ты на день рождения мне принесла мешок косметики с работы. Я потом пошла в магазин, узнала, что в продажу эти кремы еще не поступали, продавщицы сказали, что у меня тестеры. Ты что, думаешь, я бедная, нищая, что ли?!
Я онемела. Да что с людьми происходит?
– Ты… как ты можешь? Ты просила сама… Я лучшее, что было, собрала.
– Лучшее, что было на халяву! Такая же, как твой олигарх. Я зря тебя отговариваю. Ты уже готовая олигархическая жена. И про твои страдания надоело мне слушать! Ах, бедная, она летит в частном самолете и рыдает! Ах, какой он подлец, разбил «Бентли» и чуть не умер от страха! Ах, боже мой, она не знает, делать ли ей пластическую операцию у хирурга, который режет звезд? – Она меня передразнила. – Хватит!
Да, точно. Хватит.
– Тебе лучше уйти! – сказала я.
– А я уже ушла! – Она резко встала, стакан опрокинулся. Олейникова натягивала сапоги, пальто. Почему я теряю людей, одного за другим? Она же подруга, мы столько лет… Даже если я и правда сволочь…
– Извиниться не хочешь?
– Не имею такого желания! Все, живи своей жизнью! – она хлопнула дверью.
Я забралась на диван, обхватила колени руками и завыла.
Третий день я валяюсь в постели, ем, сплю, смотрю телевизор, выползаю на кухню, чтобы покурить и достать что-нибудь из холодильника, который уже почти пуст. А еще я читаю журнал Vogue. Библию успеха. В ней собраны статьи про прекрасных женщин, которые заняты бизнесом, искусством и дизайном, если верить подписям под фотографиями, но при этом ежедневно проводят пять часов в салоне, перед тем как высунуть нос на люди. Так высок градус неуверенности, что ли? Корреспондент журнала повторяет их светлый путь, ставит на себе эксперимент и делает вывод – это трудно! Надо готовиться. Надо выезжать за сутки, чтобы добраться к вечеру до Третьяковского проезда, войти в двери бутика Chopard и попасть в виде фотографии 2x3 см на страницу журнала Vogue. И так каждый день.
Вот мне интересно: я обслуживала гламурный бизнес, сидя на работе каждый день по десять часов. Я выучила, чем отличается лифтинг от пилинга, но никогда не успевала делать ни тот, ни другой. Как же люди, так плотно погруженные в гламур, успевают рулить своим изящным бизнесом?
Листаю дальше. Дама раскладывает перед публикой шкатулку Faberg'e с драгоценностями – теми, что не уместились в банковский сейф. Говорит: «Если вы спросите меня о любимом платье – у меня его просто нет. Одежда – это всего лишь твое минутное настроение». Если бы меня кто-нибудь спросил о любимом платье, я бы легко ответила – да, есть, и оно одно. Видимо, поэтому у меня всегда одно и то же настроение. Платье-то черное.
Я перелистывала страницы, натыкаясь на правила, лозунги и аксиомы грамотного, вдохновенного, безудержного потребления. «Мои покупатели достаточно умны, чтобы понимать, какие вещи заслуживают внимания и стоят денег», – цитата из хитрого американского дизайнера, бутик которого открывается в Москве. Грубая лесть, призванная стимулировать продажи. Ты не просто купил, чеком ты подтвердил коэффициент IQ.
«На каждую статуэтку, картину, икону у нее есть экспертное заключение Sotheby’s, Christie’s и Третьяковской галереи». Опа! А вот и искомый покупатель, который любому, кто усомнится в его интеллекте, вломит в лоб сертификатом. Интересно, зачем в таком доме иконы? Чтобы молиться кому?
Я рассматривала картинки, живописующие быт прекрасных сертифицированных див, с интересом натуралиста. Вот коллекция обуви, вот коллекция детей, вот картина художника Судейкина в изголовье кровати («Ночь на Лысой горе», 1930), вот семейные фото в старинных рамках (конец XIX века) на туалетном столике (не атрибутирован).
Меня вообще занимает вопрос – откуда взялись в наших убогих краях эти прекрасные дивы, какая фея превратила их в одночасье в принцесс, скользящих в Маноло и Чу по натертым до блеска загородным штучным паркетам? Откуда это легкое дыхание? Эта гладкая попа, едва сминающая кожаное сиденье «Бентли»? Откуда такое небесное, светлое спокойствие на челе? И этот изысканный вкус – когда он успел развиться до таких горних пределов?
В Третьяковском проезде мне сказали, что колье по миллиону уходят легко. Я хочу посмотреть, как это происходит. Этот момент – он какой? И что люди испытывают, покупая – восторг, усталость, скуку, оргазм? Я хочу понять, из чего созданы эти девы? А их мужья, кстати, они кто?
Как-то по радио я услышала, что Ля Шапель приезжал в Москву снимать одну такую знаменитую барышню. Мне интересно – откуда он вообще узнал о ее существовании?
Честно, не понимаю, как творятся чудеса чужой жизни, где все так легко, изящно, на одном дыхании. Я все время упираюсь головой в бетонный потолок, а они – раз, прикоснутся волшебной палочкой – и бетон рассыпается в прах. Точнее, превращается в золото. Смотришь, и уже у юной девы в руках бетонный завод, и пароход назван ее именем, и самолет летит в Ниццу по ее указу.
А я сижу на скрипучем икейском диване и сглатываю пыль. Потому что я искала любви, а надо было искать денег. И я сама дура, что искала любви там, где для меня не было даже денег.
Ничего нового, тут, конечно, не было. Пока я работала в Gloss, сама каждый день варила эту сладкую, наваристую, гламуристую кашу. Но никогда не задавала себе ни один из этих вопросов. Все, о чем мы писали, я никогда не примеряла на себя. Ни людей, ни вещи, ни идеалы. Я как будто играла роль. Главный редактор – это всего лишь роль, роль режиссера-постановщика. Мои сотрудники, кто во что горазд, актерствовали на страницах журнала, изображая экспертов, стилистов, редакторов и светских обозревателей.