Антиглянец
Шрифт:
– Да хватит, Борисова! Как вы, бабы, надоели мне со своими истериками!
– Миш, прости. Я слушаю внимательно. И спасибо, что ты приехал…
Мишка закурил, пофырчал еще, до половины сигареты, и продолжил:
– Короче, «Интеры» хотят строить медиахолдинг. Журнал ваш туда должен пойти. Волкова давно собиралась его продать. В одиночку журналу не выжить, а цены сейчас на пике.
– Не понимаю, зачем ей продавать мужу?
– Почему бы и нет? Аль-Файед же не захотел купить, я так понял, – Мишка ухмыльнулся, зажег новую сигарету. – Для «Интеров», тем более у них luxury-сегмент есть – ювелирка, золото, журнал – то, что надо. А девки ваши стукнули волковской жене, что ее муж еб…т Настю. Чтобы та не продавала. Волкова теперь выставляет нереальный ценник в качестве отступного…
– Подожди, подожди, сигарету дай, – я очнулась. – Какие наши девки?
– Что я, фамилии ваших телок знаю? Лина, Лия… Есть такая?
– Лия? Островская? – я раскрыла глаза, как будто меня больно ущипнули. – Не может быть! Она не могла…
– Ты можешь заткнуться, Борисова, не перебивать пять минут? – Мишка утопил окурок в пепельнице. – Не могла… Почему не могла?
– Ну, я бы знала, я бы…
– Что – ты бы? Что ты вообще знала, пока я не позвонил? Типичный руководитель – не контролируешь своих менеджеров. Это норма, каждый день про это пишем, и ты не исключение!
От скорости прокачки мыслей зашкаливало в мозгах – за несколько дней я разучилась думать. Или не умела никогда.
– Не понимаю, зачем Островской это?
– Ты у нее спроси. Потому что все хотят быть главными редакторами, например! А тебе, Борисова, дуре, это неясно. Журналов не хватает – на всех баб мужики изданий еще не наделали! Острецкая тихо копала под тебя, пока ты с Ведерниковой в Каннах прохлаждалась.
– Мы все вместе там были… – Боже мой, я же тогда все слышала! Это про меня Островская говорила на яхте!
Как я, дура, могла просмотреть такую интригу, элементарную, как голливудский сюжет?! А Лия, выходит, в один прием расчистила место – избавилась от Насти и от меня. Правильно, Аня же думает, что мы подруги.
– Волкова хочет развода и дележа имущества. Или продать журнал за три цены, – продолжал Мишка. – У них там давно проблемы. Волков же скотобаза, еб…т все, что движется. Девки у него пятнадцатилетние. Таскает свой гарем повсюду. И Настю эту… Представь, она у него дома живет – в Лондоне, в Каннах, и это при живой вашей Волковой…
В Каннах? Нет, Мишка что-то путает…
– Подожди, Миш, у Насти же свой дом есть, вилла на Кап д’Антиб. Волков ей подарил, как я теперь понимаю…
…А вовсе не Канторович, как думала я раньше.
– Ты чего, Борисова?! Ты понимаешь вообще, сколько стоит такой дом? Волков, конечно, раб своего х…я, но за бл…дей не переплачивает. То, что это его вилла, общеизвестный факт. А Настя твоя не стоит столько.
Господи, неужели?! Тогда получается, что Канторович…
Не Канторович, я сама все испортила. Теперь точно все.
Сердце заныло, и я спросила, чтобы заглушить эту ноющую боль:
– Миш, а откуда ты все это знаешь? Откуда инфа?
Он смутился.
– Ну… Все оттуда же… Короче, Борисова, я не могу!
– Говори! У тебя должок передо мной, помнишь?
– Да? А только что я разве не отдал?
– Мало.
– Вот ты жадная какая! Все вы, бабы… Ладно, но если ты меня предашь… Короче, Ирке моей Лия эта ваша и Краснова пишут эти истории. Острецкая с самого начала, как только Ирка уволилась, ей сливала… И про тебя она тоже слила, и про Настю. Я вчера Ирку пытал каленым железом. Оцени, Борисова, мой подвиг!
Я погладила Мишку по плечу – хороший, хороший.
Наконец-то все встало на свои места. Но как же гадко…
– Так журнал продан или нет? – спросила я Мишку, только бы не думать, не думать о том, что…
– Вот это как раз непонятно. Ты завтра позвони Канторовичу и узнай сама. Ален, слушай, а может, и хер с ним, с глянцем? Возвращайся в газету. Я не понимаю, как ты там вообще существуешь, в таком дерьме! С мужиками, честное слово, проще. А у вас… Я бы не смог.
– Я тоже больше не могу.
Мы замолчали. Мне уже не было противно и плакать не хотелось. Было пусто. Вот и я теперь знаю, что это такое, когда пусто.
– Борисова, я хотел спросить… Только сразу не бей. А может, это, наоборот, комплимент тебе, настроение поднимется…
– Ну, спрашивай.
– Что у тебя там было с этим чуваком? Ну, золотые штаны из Голливуда… Правда, так круто, да? Русские уроды не сравнятся?
– Боже мой, Полозов… – я задохнулась. – Какие же вы все одинаковые, мужики! Все одно и то же думаете! И ты… Твоя жена дрянь напечатала, а ты думаешь, что это правда…
Я зарыдала. Не стесняясь, орошая приборную панель горючими слезами. Сейчас прожгу японский чертов пластик! Расплавится он под ядовитыми слезами, с которыми выходили из меня шлаки, накопленные в глянце, ядовитые краски полноцветной печати…
Мишка суетился, доставал платки.
– Ты что, Борисова? Ты же плакать не умеешь, не должна… Да что с тобой? Ален, правда, перестань… Ну-ка, посмотри на меня! Ты чего оплакиваешь? Ничего не решено еще. Да господи, завтра же пойдешь ко мне! Все, в этот бл…дский глянец не вернешься. Скажешь, мужчина запретил. – Я рыдала еще громче, еще горше. – Слушай, ты, может, влюбилась? – Он взял меня за плечи. – Влюбилась? – Я кивнула. – Не в меня? – Я опять захныкала. – Знаю, знаю, не в меня. Если это голливудские штаны, так мы ему знаешь что? Мы ему ракету сейчас направим в жопу, я с Путиным договорюсь. Помнишь анекдот: «Нет, на х…й, больше вашей Америки!» – Я улыбнулась. – Вот, уже лучше. Кто тут нашу девочку обидел, тот трех дней не проживет, так моя Ирка теперь говорит. – Мишка погладил меня по голове. Я опять залилась слезами. – Ну хватит, хватит. Господи, ну кто гад этот?! Кому яйца отрезать? Алена… – Мишка остановился. – Слушай, а ты не в Кантора, часом, влюбилась, а?
Я уткнулась в полозовское прокуренное плечо, оставляя на холстине куртке горючие мокрые следы – тушь, расплавленную слезами.
– В Кантора? О господи, я так и знал!
Мишка отстранился немного, сжал мою голову в ладонях, легонько встряхнул, посмотрел внимательно, отвернулся. Я затихла.
Он завел мотор, выехал на дорогу. Мне стало легче. Мишка сидел сгорбленный, как будто я добавила ему свой груз.
– Это я виноват. На хер я тебя к нему посылал!
– Ты ни при чем… Я сама…