Чтение онлайн

– Сюда не звоните никогда. Это телефон охраны, там не скажут ничего вразумительного, по определению. Я откликаюсь вот по этим…

Мелким, летящим почерком она дописала на визитке еще два номера: домашний – он начинался также «418…» – и мобильный.

И исчезла.

Оставив слабый горьковато-пряный запах неизвестных Непомнящему духов.

И только.

Москва, 3 ноября 2002 г., воскресенье, 19.10

Дорога домой не принесла ожидаемых неприятностей.

Город был почти пуст, а грязная подмерзшая кашица под колесами оказалась не такой уж проблемой.

Маленький спортивный Mercedes стремительным серебристым зверьком распластался по мостовой – и оказалось, несмотря на низкую посадку, держал дорогу отлично.

К тому же Лиза давно освоила автомобиль, именно этот, со всеми его капризами, положенными аристократическому отпрыску, непростым нравом и категорической – как утверждали многочисленные специалисты – непригодностью для русских дорог. Особенно зимой.

К тому же терпеливо, как ребенку или не слишком толковому человеку, ей объясняли: эта машина хороша, когда в гараже еще как минимум пара приличных авто – лимузин для поездок с шофером и внедорожник – на случай сюрпризов русской погоды. И вообще. На всякий случай.

Аргументы были сильными, практически не убиенными – тем более что облюбованный кабриолет должен был стать единственной ее машиной. На все случаи жизни.

Все было так, и тем не менее, выслушав всех, Лиза поступила по-своему.

И не пожалела.

Ни разу, хотя прошло уже три года и на спидометре было почти семьдесят тысяч километров.

Он и теперь не подвел, домчав из центра города до дома на Рублевке всего за пятьдесят минут.

А дома было хорошо – тепло, несмотря на промозглый вечер, тихо, уютно.

Она разожгла камин и распахнула шторы на высоком окне в гостиной. Уже давно стемнело, но свет из окна проникал в сад. Видны были мокрые стволы древних сосен, местами схваченные белым налетом инея. И тонкие березы, сгибаемые порывами злого ветра. Вдобавок пошел снег, и крупные снежинки, отчетливо различимые во мраке, метались по выстуженному саду.

И пусть.

Лиза почти сознательно бросала вызов злому буйству непогоды – она была под защитой своего надежного дома, любимых вещей, собранных кропотливо и придирчиво, потому что по крупицам собиралось не что-нибудь – маленький мир, который будет окружать ее большую часть жизни, а возможно, всю оставшуюся жизнь.

И трескучий огонь в камине – тоже был сейчас на страже ее покоя.

Пламя к тому же удачно отражалось в оконном стекле.

Нерукотворный пейзаж завораживал – мерцающие языки огня во тьме, в вихре мокрого снега.

«Вот так и нужно, так и должно быть – всегда, все нипочем. Все», – подумала Лиза, заглядевшись на странное отражение.

И заплакала.

Настроение на самом деле было отвратительным и – самое противное и пугающее – становилось все хуже.

Случайное – черт бы его побрал! – давешнее воспоминание все-таки разбередило душу.

Процесс оказался необратимым.

И был один способ хоть как-то смягчить подступающую боль – взять его в свои руки.

– «Вы хочете песен – их есть у меня!» – сказала Лиза, обращаясь к мокрым соснам. – Желаете воспоминаний? Извольте. Только сначала, если вы, конечно, позволите, я сварю себе кофе и налью коньяка. Да-с, коньяка. И не надо качаться так укоризненно – я не спиваюсь и не сопьюсь, потому что не спилась. И не сяду на иглу. По той же причине. Но коньяка сейчас хряпну. Хоть тресните.

Все было сделано, как сказано, – она вообще привыкла неукоснительно исполнять собственные решения, чего бы это ни стоило.

С чашкой кофе и пузатой рюмкой коньяка Лиза уселась с ногами в тяжелое кресло у камина так, чтобы чувствовать жар огня и наблюдать разгул непогоды.

– Это ведь тоже не от хорошей жизни. Доказываю кому-то, что сильна, как прежде. И ветер, дескать, и буря мне нипочем. Ну, будь здорова, Лизавета Аркадьевна!

Глоток коньяка был большим – темно-янтарной жидкости в пузатом бокале заметно поубавилось.

А кофе лишь пригубила, с наслаждением вдохнув острый пряный аромат.

И подумала: «Чего, спрашивается, корчусь в непонятных душевных судорогах? Разве не вот оно – счастье, под рукой. Свобода, дом, возможность вечером сидеть у камина и пить кофе с коньяком, а завтра – если надоест – махнуть в Париж. Не с тем, конечно, размахом, что прежде, без опустошительных визитов на rue Cambon. [39]

Так ведь сколько пропущено, не замечено в том же Париже из-за вечной беготни между avenue Montagne [40] и rue Cambon, поздних завтраков в собственных апартаментах Hotel de Crillon, обедов в «La Grande Cascade» [41] и ночных плясок в «De Bain et de Souches» [42] и прочей светской суеты.

Теперь все можно было организовать совсем по-другому: прилететь с одной сумкой, в джинсах, теплом свитере и легкой куртке – в Париже сейчас тепло, хотя могут зарядить дожди.

И разумеется, в кроссовках – это наипервейшее условие!

Сколько прекрасных минут, а то и целых вечеров и даже ночей омрачено неустойчивыми высокими каблуками, пригодными для того, чтобы пройти от машины до очередного парадного подъезда.

А машины! Что, скажите на милость, можно увидеть из окна лимузина?

Нет, в Париж надо входить пешком, неприметной личностью из клана «унисекс».

Питаться в маленьких бистро – длинными батонами белого хлеба, начиненными паштетом и зеленью, запивая дешевую еду дешевым же красным вином.

Остановиться следует в маленьком недорогом отеле, а еще лучше – частном пансионе, из числа тех, что еще помнят русских, искавших дешевое жилье в году 1920-м, а может, 1921-м.

Внезапно Лиза подумала, что сама чем-то напоминает тех русских, что безудержно гусарили в Ницце, покупали прибрежные виллы и забывали о них уже на следующий год, строили на Лазурном берегу православные соборы…