Антиквар
Шрифт:
Однако был Лемех.
И, надо сказать, эта нечаянная сумасшедшая любовь стала первым событием в жизни Лизы, о котором она не решилась сообщить мужу сразу. Как прежде делала всегда, о чем бы ни шла речь.
Возможно, впрочем, Лиза нашла бы в себе силы объявить мужу о том, что совместная жизнь не может более продолжаться, если б проблема касалась исключительно ее и Лемеха.
Однако это была проблема на троих.
Потому, собственно и тянула.
Ждала слов, которые – по ее разумению – в ближайшее время должен был произнести Игорь.
Потом – море по колено.
Она немного жалела Лемеха, но уж точно нисколько его не боялась.
Неизбежное объяснение давно, многократно было отрепетировано и практически готово.
Но Игорь молчал.
То есть он говорил много такого, о чем мечтают услышать миллионы – без преувеличения! – женщин в разных концах планеты и уж тем более в России.
И, слушая его, Лиза плавилась, как свечи, мерцающие в изголовье его кровати. И готова была внимать вечно.
Однако те, другие слова, позволившие бы наконец объясниться с Лемехом, все еще не были сказаны.
Поразмыслив, Лиза решила произнести их сама.
Во-первых, она ни секунды не сомневалась, что ее желания так же совпадают с желаниями Игоря, как совпадают во всем их мысли, чувства, представления о мире, случайные мимолетные ощущения, иногда даже сны и предчувствия. И еще много чего, что делает людей не просто близкими – по-настоящему родными.
Во-вторых, рассудив, объяснила нерешительность Игоря неверным представлением о характере ее отношений с мужем. Надо сказать, они почти никогда не говорили о нем, и это давало ей повод так рассуждать. «Возможно, – думала Лиза, – он воображает, что я как-то неразрешимо завишу от Леонида и вообще прикована к нему стопудовыми цепями. Возможно, думает, что попросту панически боюсь и не могу решиться сообщить Лемеху обо всем. И потому молчит, тянет, щадит меня, надеется бог знает на что или вынашивает какие-то свои, наверняка фантастические планы. Дурачок».
Обретя, как думала, ясность, она не стала тянуть. И это, кстати, было очень в ее стиле.
Ближайшая встреча случилась днем.
Иногда они обедали в маленьком ресторане на Страстном бульваре, уютном и, главное, малолюдном. Зал и тогда был почти пуст, к тому же «их» столик в нише у окна расположен был очень удачно – его трудно было заметить. Голоса тонули в глубоких складках тяжелой портьеры, обрамлявшей нишу.
Словом, никто ничего не заметил и не расслышал – уж точно.
Только дама неожиданно рано прервала трапезу.
Ушла, не дождавшись основного блюда, оставив спутника в одиночестве и самом скверном расположении духа.
В тот день он пил много, как никогда, хотя почти не пьянел, только заметно бледнел и долго сидел, устремив взгляд в одну точку.
Официант, постоянно обслуживавший пару, поглядывал сочувственно. Само собой, помалкивал. Но рассуждал про себя: «Всякое бывает. Но проходит, как правило». И был почти прав. Как ни пошла избитая сентенция, в большинстве случаев она оказывается справедливой.
Однако сейчас ни во что подобное Лиза не поверила бы.
Все было кончено. Безвозвратно. Бесповоротно.
Бессмысленно, как робот, переставляя ноги, она двигалась по бульварам вниз и уже миновала Страстной.
Едва не угодив под колеса автомобиля, пересекла Сретенку.
Шагала по Рождественскому, не разбирая дороги и не замечая ничего вокруг.
В голове, зацепившись, бесконечно крутился короткий обрывок разговора.
– Пойми наконец, я не могу позволить себе иметь такую жену, как ты!
В его глазах сквозили отчаяние и ярость.
Природа ярости была ей неведома.
Отчаяние понимала хорошо.
Полагала, что сумеет рассеять страх, неуверенность, сомнения, из которых, очевидно, оно и складывалось.
И все еще пыталась сохранить легкий тон, взятый сначала.
– Ну, знаешь ли, решать, для кого я – роскошь, а для кого – в самый раз, позволь все же мне самой. Как субъекту одушевленному, находящемуся в здравом уме и трезвой памяти…
– Не позволю. – Теперь он смотрел жестко. Без тени отчаяния. – Не потерплю благодеяний. И вообще, с какого перепугу ты решила, что женитьба как таковая входит в мои планы? Перед тобой, между прочим, холостяк со стажем. Так что особо не огорчайся – не ты первая терпишь фиаско…
Слушать дальше она не стала.
Действительно, с какого это перепугу…
И далее – по тексту.
Самое страшное заключалось в том, что, вне всяких сомнений, он говорил чистую правду.
И ничего, кроме правды.
Москва, 4 ноября 2002 г., понедельник, 01.34
Судьба более не подавала знаков. Да и зачем? Выбора в любом случае не оставалось.
Незнакомая в принципе дорога, будто наделенная сознанием, мыслящая субстанция, стелилась под колесами, неведомо как помогала на развилках выбрать нужное направление и, похоже, грамотно отводила от постов ГАИ, петляя в глухом, дремучем вроде бы лесу.
На самом деле лес был очень даже обитаемым, это Игорю Всеволодовичу было известно.
Предупредительное шоссе благополучно вернуло его на Рублевку. Здешние места Непомнящий знал хорошо – именно тут, собственно, обитало большинство постоянных клиентов.
Тот дом, к которому теперь спешил в ночи, тоже был здесь.
И совсем уже близко.
Безусловно, Игорю Всеволодовичу следовало бы удивиться. Путь, пройденный лишь однажды, в сильном волнении и к тому же впотьмах, он повторил, не задумываясь, легко.
И уже здесь, на изъезженной вдоль и поперек Рублевке, так же легко вспомнил дорогу к дому, в котором был всего-то пару раз. И очень давно.
Это было странно вдвойне, ибо, по собственному определению, Игорь Всеволодович страдал абсолютным топографическим кретинизмом. Незамысловатые городские маршруты запоминал с десятого раза, но и после ошибался, проскакивая нужный поворот или, напротив, сворачивая намного раньше, чем следовало.
Впрочем, теперь ни о чем таком он даже не думал и, вероятнее всего, вообще не заметил странной метаморфозы. Мысли в голове кружились обрывочные, но довольно трезвые.