Чтение онлайн

— Ладно-ладно, без намеков, про плов я и так помню, — засмеялась Лола. — Через десять минут будет готов. Каждый сорт риса требует своего времени, своей соли и своей воды, — объяснила она. — Моя мама сырую рисинку на зуб пробовала и с точностью до минуты все это определяла.

— А где она сейчас? — спросил Матвей.

Лола не ответила, и он не стал переспрашивать. То ли вино настоялось за несколько лет до немыслимой крепости, то ли просто она, тоже впервые за несколько лет, наконец ослабила напряжение, в котором жила постоянно, — но, выпив до дна первый бокал и до половины второй, Лола почувствовала, что голова у нее приятно кружится, а перед глазами летают легкие золотые искорки. В их неожиданном праздничном сверкании все выглядело необыкновенным и прекрасным — и яркий салат на узорчатой скатерти, и хрустальный графин, и подрумяненная лепешка, от которой Матвей отламывал большие куски… Есть он хотел зверски, это сразу было видно, но точно так же было видно, что воспитание сидит в нем все-таки глубже, чем может проникнуть даже самый сильный голод.

Только теперь, расслабившись, Лола наконец разглядела его получше. Да, собственно, и разглядывать было особенно не надо: что парень красавец, понятно было сразу. Одни зеленющие, как молодая трава, глаза чего стоили!

— Загорел ты сильно, — чуть заплетающимся языком сказала Лола. — Прямо как таджик.

— А может, я таджик и есть, — засмеялся он. — А что, памирский таджик, скажешь, не похож? У них же у всех глаза зеленые, вот как у меня. Или как у тебя, кстати. У вас тут на Памире, говорят, воины Александра Македонского в свое время нашалили, потому и глаза у народа светлые. Так что я за местного схожу без вопросов.

— Пока говорить не начинаешь, — заметила Лола. — Тут уж тебя с местным не спутаешь: говоришь по-московски.

— А ты откуда знаешь, как по-московски говорят? — хмыкнул он.

— Приходилось слышать. Как же тебя мама с папой в солдаты отпустили? — поинтересовалась она, кивнув на сержантские лычки на погонах его гимнастерки.

— А они и не отпускали. Я без спросу.

— Настоящим мужчиной хотел стать? — насмешливо спросила Лола.

— А я с самого начала настоящий был, — в тон ей ответил он. — Без дополнительной обработки.

— Тогда зачем?

— Зачем, зачем! Затем, что та жизнь, которую я вел, — та жизнь была не по мне, — сказал Матвей.

Вид у него при этих словах был серьезный, но в глазах плясали чертики.

Лола расхохоталась так, что выступили слезы, и золотые искорки, летавшие перед глазами, превратились в целые озерца веселого света.

— У тебя что, жена беременная? — отсмеявшись, спросила она. — Или светскую жизнь очень любит?

— Да-а, коричневого Толстого девушка читала! — Матвей покрутил головой и тоже улыбнулся.

— Экзамен окончен? — поинтересовалась Лола. — Можно плов подавать?

— Ой, можно!.. — простонал он. — Такой запах из кухни, что я сейчас сознание потеряю!

Плов она сварила не совсем обычный — с айвой, и только теперь, выкладывая на блюдо поверх риса и мяса желтые айвовые ломтики, засомневалась: а вдруг гостю не понравится такая экзотика?

Это круглое глиняное блюдо, которое любил папа, Лола не доставала из буфета лет уже, пожалуй, десять. Папа говорил, что краски, которыми оно расписано — сияющая яркая лазурь и глубокая охра, — это и есть настоящий Восток: выжженная солнцем земля и невыцветающее жаркое небо.

Опасения насчет айвы оказались напрасны: Матвей набросился на плов так, что Лола еле успевала подкладывать ему на тарелку все новые порции.

— Ижвини… — пробормотал он с набитым ртом. — Я, понимаешь, ш утра не ел…

— Может, руками? — предложила Лола. Ей было так весело, как не бывало с самого детства. — Таджики ведь руками едят, так что этикет ты не нарушишь.

— Да я не умею просто, — отдышавшись, ответил он. — А то бы, конечно, руками ел. Правильный, я считаю, обычай!

— Ну, ешь, не отвлекайся, — сказала Лола, у— Я чай заварю.

К тому времени, когда она внесла в комнату большой фарфоровый чайник с зеленым чаем и вазочку с абрикосовым вареньем, Матвей, кажется, наконец наелся. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, и вид у него был совершенно умиротворенный.

— Хорошая все-таки вещь Восток, — сказал он. — Хотя, скажу тебе, развивает в мужчинах свинство.

— Не переживай, — успокоила Лола, — в тебе свинство вряд ли разовьется, так что, раз хозяйка подает, ешь и помогать не рвись. А если покурить хочешь, то кури, не стесняйся, — предложила она.

— Разве что кальян, — пробормотал он. — После такого-то плова! Но вообще-то я не курю.

— Спортсмен? — улыбнулась Лола.

— Непрофессиональный.

— А дерешься профессионально.

— Так ведь рукопашным боем занимался, — кивнул он. — Предполагал, что в жизни пригодится, и, как выяснилось, не ошибся. Я же группой специального назначения командую, приходится соответствовать.

— Но ты ведь не офицер, — удивилась Лола. — Как же ты можешь группой командовать?

— А уже представление послали. Дефицит кадров, — усмехнулся Матвей. — Так что, скорее всего, зачтут мне первый год службы как сборы и лейтенанта дадут. Я все-таки МГУ почти что закончил, и военная кафедра у нас была.

— А почему почти что?

— Я же тебе уже объяснил: читай коричневого Толстого. Ну, обрыдло мне все, понимаешь? До того дошел, что на «бумера»-красавца и то смотреть не мог.

— На что ты смотреть не мог? — не поняла Лола.

— На машину свою. На «БМВ» то есть.

— И где же она теперь?

— — В Москве, где ей быть, — пожал плечами Матвей. — В гараже стоит. Ну что ты так на меня смотришь? Думаешь, я такой дурак, что за романтикой в армию подался?

— Не знаю… — медленно проговорила Лола. — На дурака ты не похож, конечно, но странно все это… Ты появился в моей жизни как бог из машины. Поэтому я ничего про тебя понять не могу.

— Ладно я, а вот ты-то что здесь делаешь, в этом Душанбе? — спросил Матвей. — «Войну и мир» наизусть помнишь, про бога из машины тоже… Я и не знаю, кто это такой! За каким чертом ты здесь сидишь, а? Ждешь, пока одноклассник прирежет?

Бог из машины — — это персонаж античной трагедии, — сказала Лола. — Который появлялся в финале и разрешал все проблемы. А сижу я в этом Душанбе потому, что я здесь родилась и прожила двадцать семь лет. И сидеть мне больше негде.

— Это неправильно.