Анук, mon amour...
Шрифт:
Определить, сколько ей лет, невозможно. Ясно только, что она намного старше меня: я вполне допускаю, что именно на те самые двадцать лет, которые я уже прожил.
– Хотите работать у меня? – спрашивает Мари-Кристин.
– Хочу, – не раздумывая ни секунды, отвечаю я.
– Отлично. Завтра подписываем контракт.
– А сегодня?
Мари-Кристин смеется: очевидно, моя щенячья наглость ее забавляет.
– Сегодня я свободна. Хотите показать мне город?
– Хочу, – не раздумывая ни секунды, отвечаю я.
– Сначала уйду я, а затем вы…
Я проницательно улыбаюсь: madame хочет поиграть, ну что ж. Но покинуть канареечное пати сразу не удается. Мари-Кристин задерживает кто-то из ее знакомых, я же предупредительно отхожу в сторону и с самым независимым видом подхватываю с подноса еще один бокал: на сей раз не шампанского, а бренди. И тотчас же забываю о Мари-Кристин и о приключении, которое еще не началось. А все из-за неожиданно ударившего мне в нос запаха гибискуса. Я чувствую его так же остро, как и много лет назад, у бойни. Запах исходит от группы девочек-моделей, непринужденно позирующих заджинсованному прощелыге-фотографу. Через неделю все эти безупречные, как банковские купюры, личики появятся в какой-нибудь глянцевой мути – плотно зажатые между рубриками «Стиль жизни» и «10 мнений о женском оргазме». Но меня интересует только запах из детства – именно на него я и иду. И стоит мне подойти поближе, как он приобретает четко очерченные границы. И они самым непостижимым образом совпадают с границами тонкого силуэта девушки – в коктейльном платье с набивным рисунком из роз. Я знаю эту девушку, с ней мы отработали несколько показов. Ее зовут… ее зовут то ли Лия, то ли Лила, она этническая брюнетка, ей идут свитера с высоким воротом из толстой шерсти, а в шифоне она и вовсе неподражаема.
Лила отделяется от группы в тот самый момент, когда запах гибискуса перехватывает мне дыхание. Перецеловав всех подружек и послав воздушный поцелуй фотографу, Лила направляется к выходу. Я, как сомнамбула, следую за ней и, спустя пару минут, оказываюсь на улице. С глупым бокалом бренди в руках. И с еще более глупым выражением лица. Мне остается лишь наблюдать, как Лила и тянущийся за ней шлейф из гибискуса садятся в двухместный красавчик-«Порше» с тонированными стеклами. Издав короткий рык, «Порше» исчезает в смуглых сумерках.
– Я же сказала, что первой ухожу я, – раздается голос за моей спиной.
Это Мари-Кристин.
– Инициатива наказуема? – Я слегка трясу головой, чтобы избавиться от наваждения. И избавляюсь.
– Только не сегодня, – Мари-Кристин улыбается мне. – Что это у вас?
– Бренди. Хотите?
– Хочу…
Она вынимает бокал у меня из рук и залпом выпивает.
– Говорят, у русских есть примета: если выпить из чужого бокала, обязательно узнаешь чужие мысли.
– Ну-у… Я не совсем русский… – Мари-Кристин нравится мне все больше.
– Не совсем?
– Во всяком случае – наполовину точно не русский. Я родом из Абхазии. Это юг.
– Я люблю южан, – Мари-Кристин касается моей щеки кончиками пальцев, холодных и властных. – Южане мечтательны и красиво лгут. О, это большое искусство – красиво лгать…
– Хотите, чтобы я солгал вам?
– Не сейчас… Вы еще успеете это сделать, – Мари-Кристин нравится мне все больше, Мари-Кристин нравится мне чертовски, и мне почему-то совершенно наплевать на разницу в возрасте.
– Хотите, я покажу вам город?
– Хотите, я покажу вам город? – Мари-Кристин делает многозначительное ударение на « я». – Он прекрасно смотрится из окон моего номера.
…Города из окон ее номера мы не видим: кровать стоит у противоположной стены. Тело моей первой женщины нельзя назвать безупречным, но именно несовершенство и делает ее живой. И волнует меня.
– Ты красивая, – я осторожно наматываю на палец прядь ее волос, слегка тронутых сединой. Бесстрашные волосы бесстрашной женщины, которой наплевать на время. – Ты красивая…
– Я знаю. Расскажи мне о своем детстве, Ги.
– О детстве? – я на секунду задумываюсь. – В нем не было ничего интересного.
– А твои родители, где они?
– Они умерли.
– Прости, – Мари-Кристин нежно целует меня в лоб. От шестнадцатилетней девчонки, которая так и не успела побыть нашей с Анук матерью, я бы такой нежности не дождался. Наверняка.
– Ничего. Это было давно. Я не помню своих родителей. Откуда ты знаешь русский?
– Моя бабушка эмигрировала из России. У тебя были женщины? До меня?
– Нет. Ты первая.
– Но почему? Такой красивый мальчик… – Она осторожно наматывает на палец прядь моих волос. Трусливые волосы трусливого сиамского братца, разом отказавшегося от Анук.
– Так получилось…
– Ты не пользуешься парфюмом, Ги. Почему? Все молодые люди твоего возраста…
– Ты тоже не пользуешься…
Мари-Кристин улыбается мне – я вижу, как в смуглых сумерках поблескивают ее зубы.
– Надеюсь, мы пришли к этому разными путями…
– Конечно разными, Мари-Кристин. Я бы очень удивился, если бы оказалось иначе.
– Ты ведь когда-нибудь расскажешь мне, Ги?
– Когда-нибудь расскажу…
– Откуда у тебя этот шрам? – с хладнокровным любопытством естествоиспытателя Мари-Кристин изучает мой затылок.
– Это старый шрам, – я на секунду задумываюсь. – Стукнулся головой о камень. Еще в детстве.
– А ты говоришь, что в нем не было ничего интересного, – уличает меня Мари-Кристин. – Ты ведь когда-нибудь расскажешь мне?
– Когда-нибудь расскажу…
Как там говорила Мари-Кристин? Южане умеют красиво лгать? Еще лучше у них получается лживо помалкивать.
Утром следующего дня я подписываю контракт с «Sauvat & Moustaki». Л вечером узнаю о смерти Лилы. Об этом мне сообщает ее подруга, любительница ароматов от Живанши, – последняя в списке тех, кто не смог заарканить меня. Ее голос в телефонной трубке подрагивает и срывается, а слова жмутся друг к другу, как слепые котята: «Ты даже не представляешь что случилось Гай ты ведь знаешь Лилу хорошенькая такая кореяночка ну вспомни так вот ее нашли сегодня с перерезанным горлом господи какой кошмар я поверить не могу это ужасно ужасно с перерезанным горлом в собственной постели может мы увидимся на днях Гай?»…