Чтение онлайн

– Какие иконы, Анюта! Там все внутри погорело. Как ухнул снаряд, так, говорят, рамы оконные повылетали.

– Доня, она висела сразу как войдешь, по левую сторону, такая ясная, лучистая.

Ни бабка, ни Домна не помнили эту икону. А ведь обе венчались в этой церкви, крестили детей. Но как можно было ее не заметить, ведь все иконы такие темные, суровые, а эта солнечная...

– А бабы какие мокровские рисковые, ничего не боятся!
– хвалила бабка Поля.
– Как увидели - церковь горит, так кинулись спасать. Кой-чего спроворили - попрятали по сундукам.

Больше никогда Анюте не довелось увидеть свою "лучистую" Богородицу. Ее не спроворили, икона была слишком большая. И церковь не поправили, как надеялись все окрестные деревни, и батюшку нового не прислали. Собирались по землянкам, потом по хаткам и сами служили, как могли, с бывшим церковным старостой, со старушками певчими из церковного хора.

Как-то Анюта с матерью попали на одну такую службу в Мокром. Маленькая хатка вся была увешана иконками из погибшей церкви, теплилась в углу лампада, и старушки дребезжали тоненькими голосками. И все это было так не похоже на пасхальные и троицкие службы, которые довелось захватить Анюте. Она едва не заплакала от обиды.

– Как тяжело без церкви и батюшки!
– жаловались бабы друг дружке. Раньше сбегаешь на службу на Пасху - и можно жить до Троицы; вырвешься на троицу, помолишься, порадуешься - и силенок прибавится до Рождества. А сейчас не на чем держаться. Не говоря уж о том, что старуху негде отпеть и дитенка негде окрестить.

Из всех потерь и лишений эта стала едва ли не самой тяжелой. Даже для Анюты. Она так горевала по церкви, что забыла про Шимариху. Когда ехали по улицам Мокрого, едва ли замечала, что творилось вокруг. А смотреть было и не на что. Мокрое не сожгли, а разбомбили, разнесли в щепки, кое-где и печек не осталось. Правда, на окраине несколько домов уцелело, и зоринская больница чудом выстояла.

Шимариха обычно "отчитывала" в своей бане, но баня сгорела вместе с домом. И бабкино семейство с дочерью и внуками ютилось теперь в сарайчике, приспособленном под жилье. Поставили печку, настелили полы, и Шимариха стала принимать болящих в уголке за занавеской.

Она пошептала над Анютой, попыхала над нею сковородкой с горящими углями. Но прежнего страха не было, не бегали по плечам колючие мурашки, не пересыхали губы. Анюта смотрела на колдунью тупо и равнодушно.

Хорошо называла ее бабка Поля - "волшебкой". По дороге домой бабка все рассказывала Домне, как Шимариха до войны "подволшебила" одного мокровского мужика, присушила она его от жены и детей для одной девки. Домна охала и удивлялась, Анюта слушала как в полусне. Она словно отупела и память потеряла после этой поездки.

Наверное, это было хорошо, потому что с этого дня, по приметам матери и Насти, их девка стала поправляться и ходить - по деревне и в школу. В уцелевшем крыле школы с октября начались занятия.

А сама Анюта говорила, что Шимариха тут ни при чем, она и раньше вставала и ходила, потому что приказала себе ходить и побыстрее выздоравливать. Нельзя сказать, что она совсем не верила в шимарихино волшебство. Вот и Феденькина короста стала подсыхать, а Полины ноги меньше "крутить". И вдруг с удивлением заметила Анюта, что, едва успев залезть под печку, мгновенно уходит в сон, как в прорубь. А раньше полночи ворочалась, не могла заснуть.

Это была необыкновенная осень. Уже день сделался короче воробьиного шага и полетели первые белые мухи, а листы все еще держались на деревьях. В ноябре выпал первый снег, и все подумали: это только первый знак зима подала, падет этот знак на землю и обернется долгой осенней распутицей.

Обычно так и бывало: встретятся два близких соседа, зима и осень, и никак расстаться не могут, бродят день за днем в обнимку, сильно навеселе, и от этого такие беспорядки в природе: то снег - то дождь, то оттепель - то морозец. И не поймешь, зима на дворе или осень.

Но в тот год распутицы не было. Смена времен года свершилась четко, как по команде, которая и последовала вскоре за первым снегом - первым предупреждением. В два-три дня пали на землю последние листья, и прилеповская роща сиротливо куталась в сиреневую дымку. Осень сдала свою вахту и отлетела навсегда. Хорошая выдалась осень, словно Божье подареньице.

Как по команде повалил мокрый снег, такой густой, что в трех шагах тонули в нем прохожие и кусты. И каждая снежинка была - с копейку, падет на щеку и словно искрой обожжет. И день и ночь летел и летел снег. А когда развиднелось на другое утро, перед глазами предстал совсем другой мир. Снег приукрасил, как мог, пожарища и голые дворы, угнездился белыми скирдами на крышах землянок и убогих сараев.

И сразу же прилеповские горки облепила малышня. Кому охота сидеть целый день в черных, дымных землянках! Тем более и мороз пока был легким, неприметным. Дед Устин не успевал делать санки. А у кого не было санок, обходились самольдбком. Настя и Витьке сделала самольдак: кусок широкой доски облила водой, подождала, пока не взялось на морозе, - и можно катить.

И Анюта с Танюшкой раз-другой скатились с горы, позабавились. Но в третий раз им уже достоинство не позволило: они взрослые девки и свое на горках откатали. Теперь у них должны быть другие развлечения. Анюта старалась подольше оставаться в школе, а потом бродила с девчонками по деревне.

– И о чем это они разговоры разговаривают?
– сердито спрашивала у Насти мамка, выглядывая вечерами Анюту.
– Раз десять уже прошли взад-вперед мимо двора и не замолкают.

– У них свои разговоры, у девок-недоростков. Ты уже забыла, как сама шепталась с подружками, - хитро помаргивая, отвечала Настя.

Потеряв терпение, мать выкликала Анюту домой. Девчонки тоже говорили, что пора по домам. Но Анюта ни разу не назвала свою землянку домом. Прожила в этой норке целый год и так и не привыкла к новому жилищу. А ведь у них была чуть ли не лучшая в деревне земляночка - сухая, чистая, с узенькой лежанкой.

В один из мягких зимних деньков Анюта вернулась из школы, собрала у речки валежника на растопку. Тут и мать с Настей привезли на тележке дров. Устали, собрались пообедать. И вдруг мамка подняла голову и прислушалась - у них над головой кто-то расхаживал, поскрипывал снег под чьими-то легкими ногами.

Но никто не спускался по ступенькам, никто не кричал хозяйку. Наоборот, шаги замерли, потом скрипнула дверца в Суббонину пуньку. Тут уж мать с Настей всполошились, все вместе ринулись из землянки наверх.