Чтение онлайн

Гористая цветущая прибрежная полоса сменилась безводной полынной степью. Лошади шли бодро. Никто не попадался им в пути. Один раз показалось Анжелике, что кто-то наблюдает за ними с холма, но Мигулин ехал спокойно, прямо к этой фигуре, и скоро Анжелика разглядела, что это — каменная фигура, плосколицая, со сплетенными под отвислым животом руками.

— Это татарский бог? — спросила она Мигулина. — Похож…

— На кого? — удивился Мигулин.

— На татарина.

Мигулин посмотрел в спину оставшемуся позади идолу, хмыкнул, но ничего не ответил.

Он был молчалив и сосредоточенно спокоен. Анжелика, приотставшая на половину конского корпуса, часто смотрела на него, на его, казавшийся угрюмым, профиль. Мигулин часто всматривался в лежавшую перед ними степь, и тогда его нос хищно заострялся и горбился, губы поджимались, а короткая, отросшая бородка поторщилась.

«Почему он взялся за это?» — думала Анжелика. Когда-то в Москве он обещал, что доставит ее туда, куда она скажет. Она просила высадить ее на крымский берег, и он, вопреки обычаям своих собратьев, добился, взял ее в морской поход и высадил туда, куда она просила. Свое слово он уже сдержал. Он чист и перед ней, и перед собой, и перед боярином Матвеевым. Может, он испугался зверя? Зверь, послушный Анжелике, зависящий от нее (кстати, где он теперь?), появился под их городом, выл… А у него дети…

— Как твоя семья? — спросила Анжелика. — Жена? Дети?

— Пока ничего, — отозвался, не оборачиваясь, Мигулин. — Это не моя Татьяна личико тебе тогда разукрасила?

— Твоя Татьяна, — подтвердила Анжелика. — Разукрасила…

Мигулин удовлетворенно кивнул, как будто радовался, что его жена побила Анжелику.

— Ты рад? — удивилась Анжелика.

— А как же? Ревнует — значит любит.

— Еще бы! Такого, как ты, невозможно не любить, — с вызовом сказала Анжелика.

— Да, — подтвердил Мигулин. — Я такой.

Какая-то сила подталкивала Анжелику сказать казаку грубость, что-то обидное. «Уж не ревную ли я?» — спохватилась она. Несколько минут они ехали молча.

— А ты любишь свою жену? — спросила Анжелика.

— У меня дети, — хмуро ответил Мигулин.

«Дурак!» — подумала она.

Утомившиеся кони перешли на шаг. Мигулин на ходу перескочил с татарского гнедого на своего золотистого, стукнул его пятками и запрыгал без седла на тряской рыси.

— Давай-ка… — подхватил он за уздечку лошадь Анжелики и увлек за собой. — Не останавливаемся… Оторваться надо…

«Жалкий кретин и самовлюбленный идиот», — думала Анжелика, подпрыгивая и пружиня на стременах. Конечно же, у него дети, любящая жена, которая по первому подозрению разбила лицо маркизе дю Плеси де Бельер, и он этим страшно горд… Примерный семьянин! А у меня что, детей нет?» — хотелось спросить ей. Она вдохнула и уже открыла рот, но опять спохватилась: «О, боже! Уж не ревную ли я?»

Она надолго замолчала, и Мигулин, обернувшись, всмотрелся в ее замкнувшееся лицо, но, видимо, ничего не понял.

— Устала? — спросил он. — Отвыкла от такой езды…

— Да, я устала, — сказала Анжелика. — Я очень устала. Я хочу отдохнуть.

Мигулин удивленно взмахнул ресницами.

— Еще немного, — пробормотал он.

Анжелика видела, что он подыскивает место, где можно было бы остановиться, но никак не может найти. Но вот в косых лучах заходящего солнца показалась темная узкая полоса. Это была тенистая и прохладная степная балка. Тропинка привела их к ручью. Анжелика хотела спуститься на землю, но Мигулин, поивший коней, отрицательно замотал головой:

— Здесь нельзя! Сюда обязательно кто-нибудь припрется. Еще версту или две…

Он отбил от журчащей холодной воды лошадей, чтоб не обпились, и заторопился дальше. Отяжелевшие лошади пошли нехотя. Последние две версты проехали шагом.

— Здесь, — сказал, наконец, казак.

Он не расседлывал лошадей, только отпустил подпруги, обошел все окрестности, разглядывая каждый подозрительный куст в выбранной низинке.

— Я здесь в первый раз, — объяснил он Анжелике. — Запомнить надо…

Анжелика равнодушно отвернулась. Видя ее странное настроение, Мигулин замолчал, в безмолвии вынул из седельной сумки захваченные с собой припасы, разложил на плаще.

Солнце скрылось. Закат еще светился. На его багровом фоне силуэт Мигулина с чалмой на голове казался черным и неживым. Он жевал, глядя куда-то поверх головы Анжелики, изредка утирал губы фалангой согнутого большого пальца. Анжелика откусила от граната да так и застыла с терпкой сладостью на языке. Молчание затягивалось.

— Что-то не так? — спросил Мигулин.

— Все так, — равнодушно отозвалась Анжелика.

Мигулин пожал плечами и продолжал жевать. «Животное, — думала она. — И жует, как бык…» Почему она злилась на него? Она пыталась разобраться в нахлынувших чувствах, старалась быть честной с собой. Что случилось? Что не так? Да, да… Ей показалось, что он пренебрег ею… Ей так показалось… Анжелика отвернулась, чтоб не было видно ничего на ее лице, ни сомнений, ни досады.

Другие добивались ее, добивались, жертвуя жизнью. Этот тоже жертвует, по крайней мере — очень многим рискует. Но ради чего? На ее вопрос, любит ли он свою жену (вопрос, надо признаться, провокационный), он заговорил о детях. «Так что же мне теперь? Самой тебе на шею броситься?» О, господи! Да она просто хотела этого мужчину!.. Неважно почему. Она была испугана, у нее на глазах только что убили человека, который… Ах, как трудно объяснить многие наши порывы!

— Ты, похоже, и не рада, что мы с того островка уехали, — сказал Мигулин.

«Сейчас скажу», — подумала Анжелика, но промолчала.

— Так что ли? — переспросил не дождавшийся ответа казак.

— Да! По крайней мере тот кривоногий татарин видел во мне женщину…

Мигулин перестал жевать и с трудом проглотил кусок.

— Я не понял, — сказал он, помолчав. — Чего мы с тобой вообще тут делаем?

— В каком смысле?

— Ну, вот здесь, в этой долбанной степи?

— Мы сидим и едим. Отстань от меня со своими дурацкими вопросами…