Шрифт:
Вкус войны
Я ничем не мог им помочь.
Я оставался здесь, в веселой студенческой общаге, они были там, в осажденном городе. Между нами встала война.
Эта война могла достать и меня, да не достала – пронеслась мимо махиной скорого поезда… Я сдал сессию и укладывал чемоданы. Собирался с женой в гости к отцу, на море. Включил телевизор – а пусть поговорит,- и диктор, врываясь в мою каморку на полуслове, сказал, что, по неподтвержденным пока данным, в Абхазии идут бои, что войска Госсовета Грузии…
Я бросился вниз, к телефону. Еле-еле дозвонился на вокзал, и хамоватый женский голос ответил – поезд пойдет, никакой войны нигде нету. Я вернулся в комнату, все-таки уложил чемоданы. Курил и переключал с канала на канал. Вот – другой диктор… да, в Абхазии идут бои…
Я побежал на переговорный пункт, дозвонился в Сухуми. Отец сказал: “Нет, ни в коем случае, у нас началась война”. Я крикнул ему, делая голос повеселее:
– Ну ладно, приеду, как все закончится!
Мы увиделись через два года, в Саратове. Отец и его жена, Лидия Александровна (мне, стало быть, мачеха), жили там на квартире у приютивших их родственников. Они были молчаливы и смотрели как-то насквозь.
Я ничем не мог им помочь.
Между нами по-прежнему стояла война.
Это воспоминания моего отца. Я записал их.
Когда какофония черновиков уже складывалась в рукопись, я заметил, что раз за разом там, где нужно писать “он”, пишу “я”… Пусть так и будет: вместо “он” поставлю “я”, буду там вместо отца.
Я хочу пережить на этих страницах – вот так, слово за словом, будто день за днем,- то, что пережил он. Иногда мне кажется – больной отец до сих пор живет всем этим.
* * *
Было такое вино “Букет Абхазии”.
Вино крепленое, и лично мне – не очень, но у отдыхающих пользовалось успехом. Они слетались к винному магазинчику, что стоял на углу возле моего дома… Шоколадные или еще молочные. Праздные, праздничные. Развлекали слух расейскими говорками, а бутылки из их авосек говорили: клац, клац, – совсем как столкнувшиеся камни. В глазах их был отпуск, а море ворочалось и урчало галькой… и…
Была такая война. Грянула, когда вино безумия набрало силу.
По древним технологиям ненависти оно долго бродило, крепло, заботливые невидимые руки поддерживали процесс… Настал срок – и оно разорвало наш мир, как прохудившиеся меха.
Страх.
Стыд.
Боль.
Незабываемый букет.
Началось!
Я проснулся легким.
Встал, потянулся с хрустом. День уже вовсю хозяйничал в квартире. Он уже не был мирным – но я пока не знал. Было 14 августа 1992 года.
Как жаль, что мне не снилось ничего. Я бережно хранил бы этот сон, еще и еще раз расправлял бы его цветастые крылышки… Ведь ночь еще не принадлежала войне.
Я позавтракал. Солнце плавило небесные глубины, зрела жара. Я был нетороплив. Чай с медом и теплые еще, нажаренные Лидой перед уходом на работу оладьи. Завтра должен был приехать сын с женой. Я предвкушал сладкие хлопоты.
Включил кондиционер, включил телевизор.
И война ввалилась.
На экране сам город, район Красного моста, недалеко от санаториев МВО и ПВО. Вооруженные люди. В небе вертолет делает разворот над морем. Одна за другой запускаются две ракеты, и первая попадает в здание санатория, а вторая – в дом наших знакомых, Георгия и Лианы Бжалава, дом загорается.
Я сел. Дом Бжалава горел бурно, пламя рыскало. На самом деле – война. Настоящая. Нет, не настоящая, не может быть. Я вскочил…
… ощущение реальности ускользало…
…прошелся по комнате. Нужно было за что-нибудь ухватиться.
Машина! Вспомнил про машину… – как обычно, на стоянке. Брюки… брюки…
– В шкафу! – заорал сам на себя.
Город был пуст. Телевизоры, включенные на полную громкость, плевались звуками войны. Безлюдные улицы – и бутафорская телевизионная стрельба из открытых окон. От складов тянуло тяжелым табачным дурманом – всегдашним, вечным, и я вздрогнул: реальность шлепнула – мол, очнись… но нет, не очнулся. Еще издалека увидел: на стоянке одна-одинешенька стоит моя “пятерка”. Сторож, однако, оставался на месте. Сидел в своей будке, смотрел в стену.
“Абсурд” – мелькнуло в голове.
(Кажется, это был первый раз, когда мне подумалось: абсурд, – но тут же стало почему-то ясно, что теперь вот так и будет… неожиданно, навыворот, так, как не бывает… и надо привыкать.)
Замок с бака был сорван, и бензина в баке не было. В сердцах выговорил сторожу – и тот нехотя, с летней ленцой ответил:
– Война… разве людей удержишь…
“Война, – сказал сторож, – разве людей удержишь”.
Машина все-таки завелась. На остатках пригнал ее во двор и поставил в закуток Прониных – этакий дворик во дворе. Пронины разрешали, но теперь я решил спросить… дескать, день-два постоит – ничего? Но навстречу мне из конторы “Сухумгаза” вышли трое. Сказали – втроем одно и то же, что лучше спрятать машину подальше, ведь у многих уже увели или отобрали.
– Как… отобрали?
Они посмотрели, как на дурака. Ничего не ответили, ушли. В соседнем дворе, где обитала “копейка” Насибея Инарба, было пусто. Замок с палисадника, служившего гаражом, распиленный, валялся на земле.
Соседи кучковались возле подъезда. Спорили: прорвутся – не прорвутся. Из их разговора я узнал, что в Агудзерах, в 12 километрах от города, в десять утра был короткий бой между “Мхедриони” и российскими солдатами, охранявшими поселок СФТИ (Сухумского физико-технического института). А на Красном и Белом мостах бой между грузинскими войсками и абхазским ополчением идет уже больше часа.
Поселок СФТИ всегда охранялся военными – в советские времена институт причислялся к первой категории секретности, занимался ядерной физикой и космосом. И чего туда понесло “вольных стрелков”-мхедрионовцев? Наверное, по ошибке…
На экране телевизора Дом правительства. Долгая назойливая картинка – и ничего. Вот, наконец, бой на Красном мосту. Стежки трассеров… телевизор превращает войну в зрелище.
Над позициями по-прежнему грузинский вертолет кружит. Разворачивается… снова две ракеты срываются с него и улетают в сторону санатория МВО. Вертолет кружит еще какое-то время – и вдруг улетает.