Аракчеев
Шрифт:
Все прошли в гостиную, где и усадили больную в одно из кресел.
Не узнавая никого из окружающих, она запела свою заунывную песенку.
Хвостов пришел в себя.
— Мери, Мери! — воскликнул он, подходя к сестре сбоку.
Она услыхала зов и повернула голову в сторону Хвостова. В этих глазах не было ни проблеска сознания — она не узнала брата.
Петр Валерьянович отвернулся, чтобы скрыть крупные слезы, брызнувшие из его глаз. Он вынул носовой платок и стал усиленно сморкаться, незаметно для других вытирая слезы.
Екатерина Петровна при виде этой тяжелой сцены вдруг почти упала в кресло и горько заплакала.
На глазах Натальи Федоровны тоже блестели две крупные слезинки.
Ольга Николаевна, которой доложили о приезде ее сиятельства с «барышней», как выразилась горничная, медленным шагом, точно желая отдалить роковой момент свиданья с несчастной дочерью, вошла в гостиную.
Увидав сидевшую в кресле, качавшую сверток и напевавшую свою заунывную песенку Марью Валерьяновну, Ольга Николаевна остановилась в дверях и пошатнулась.
Она упала бы, если бы ее сын не подоспел к ней и не поддержал ее.
— Несчастная, до чего довел ее этот ворон!.. — глухо произнесла старуха Хвостова, и на лице ее отразились нечеловеческие душевные страдания.
Она, однако, совладала с собой и даже, отстранив рукой помощь сына, подошла к дочери.
— Мери, Мери! Ты не узнаешь свою мать, свою маму.
Больная вдруг насторожилась при звуке этого голоса, перестала петь и подняла свои опущенные до этого глаза на мать.
С минуту она молча вглядывалась — в ее глазах, казалось, мелькало пробуждающееся сознание.
Вдруг она вскочила с кресла, выронив сверток, который покатился под ноги все продолжавшей плакать молодой Хвостовой.
— Мамочка, дорогая мамочка! — вскрикнула Марья Валерьяновна и бросилась на шею Ольге Николаевне, принявшей ее в свои объятия.
«Слава Богу… она пришла в себя!» — почти одновременно мелькнула одна и та же мысль у Хвостова, у графини Аракчеевой, и даже у переставшей плакать Екатерины Петровны.
Но в этот момент, среди воцарившейся в гостиной тишины, раздался какой-то странный хрипящий, протяжный вздох.
Это был последний вздох Марьи Валерьяновны.
На груди несчастной матери лежал бездыханный труп не менее несчастной дочери.
Ольга Николаевна сразу не поняла роковой смысл совершившегося и продолжала еще несколько минут держать в объятиях свою мертвую дочь, но вдруг заметила на своем плече кровавое пятно…
— Мери, Мери… Что с тобой… кровь… — растерянно заговорила она.
Петр Валерьянович догадался первый.
— Оставьте ее, мама, оставьте… Она теперь счастливее нас…
Он осторожно высвободил труп сестры из рук своей матери и понес его на руках к стоявшей кушетке.
— Умерла!.. — дико вскрикнула Ольга Николаевна и, как сноп, без чувств повалилась на пол.
Хвостов, уложив умершую на кушетку, с помощью сбежавшейся на крик прислуги унес бесчувственную мать в ее комнату, за ним последовали Наталья Федоровна и Екатерина Петровна.
Гостиная опустела.
На кушетке лежала мертвая Марья Валерьяновна, с широко раскрытыми глазами и с каким-то застывшим, радостным выражением просветленного лица.
Графиня Аракчеева пробыла около, через довольно долгое время, пришедшей в себя Ольги Николаевны до вечера и почти успокоила несчастную мать той искренней верой во Всеблагое Провидение, которую Наталья Федоровна всю жизнь носила в своем сердце и которую умела так искусно и властно переливать в сердца других.
Покойницу, между тем, обмыли, одели и положили на стол в той самой зале, где не более десяти лет тому назад восторженно любовались ее красотой ее мать и влюбленный в нее кузен Хрущев перед поездкой на загородный летний бал — бал, решивший ее участь.
Наталья Федоровна приехала к фон Зееманам совершенно потрясенная пережитыми ею событиями дня.
Она застала у них Зарудина и Кудрина и рассказала со всеми подробностями все происшедшее у Хвостовых.
Часто прерывала она рассказ, чтобы вытереть невольно лившиеся из ее глаз слезы.
Лидия Павловна еще до возвращения графини от Хвостовых сообщила мужу, Зарудину и Кудрину, что тетя Таля виделась с молодой Хвостовой и сказала, что это не Бахметьева.
— Я говорил, что он ошибся… — заметил Андрей Павлович.
— Фантазер… — сказал фон Зееман.
Зарудин промолчал.
Вечером он улучил минуту, когда остался с глазу на глаз с Натальей Федоровной и спросил ее:
— Это не она?
— Она не должна быть ею! — коротко отвечала Аракчеева.
Он понял все и не стал расспрашивать.
IX
ВДОВЕЦ
Похороны Марьи Валерьяновны Зыбиной состоялись на четвертый день после такой неожиданной, несмотря на плохое состояние ее здоровья и такой своеобразной ее смерти.
Прах ее был опущен в фамильный склеп Хвостовых на кладбище Ново-Девичьего монастыря.
Отсрочка на один день произошла оттого, что необходимо было уладить некоторые формальности, ввиду отсутствия у покойной вида на жительство и внезапного отъезда ее мужа, Евгения Николаевича Зыбина, за границу.
Известие об этом отъезде принес дворецкий Ольги Николаевны Хвостовой, старый грамотный слуга, которому генеральшей поручались некоторые несложные дела.
Петр Валерьянович сам хотел ехать к этому извергу, палачу и убийце его сестры, но Ольга Николаевна и Екатерина Петровна воспротивились этому и убедили его отложить объяснение с этим «негодяем», как выразилась старуха Хвостова, до более благоприятного времени.
— Ты его этим не исправишь, а только устроишь скандал, и скандал совершенно несвоевременный, у еще неостывшего праха покойной, — заметила, между прочим, Ольга Николаевна.