Аракчеевский сынок
Шрифт:
– Надо застрелиться! – тихо произнес Шумский как бы сам себе.
– Господь с тобой! – воскликнул Квашнин, – стыдись и говорить… А сделать этого ты не можешь. Ты слишком умен для того…
– Вот этого я и боюсь, – глухо проговорил Шумский. – Мне ничего бы убить себя… Это не так мудрено, как говорят… Но я боюсь, что разум не допустит… А как жить? Какова будет моя жизнь… Ты подумай, какова будет моя жизнь. Любимая девушка – женой другого. Сам холопского происхождения. Средств к жизни никаких… А работать, доставать деньги… Как? Лавочку открыть, торговать свечами и ламповым маслом?
– Помилуй. Ведь это только этот дьявол улан мог такую гадость сделать… Сказать тебе это в лицо… Но все так и останется. Кто же сунется с этим к графу.
– Что? – громче произнес Шумский, слегка выпрямляясь.
– Я хочу сказать, что слухи и прежде были, но до графа же не дошли. И теперь никто не сунется ему это объявить. Все по-старому и останется. Кто же это пойдет, посмеет любимцу государя говорить, что…
– Я.
Наступила пауза. Квашнин глядел на друга, широко раскрыв глаза.
– Зачем? – тихо выговорил он наконец.
– Он прогонит ту… свою… за обман.
– Тебе-то что же пользы. Один вред.
– А чем же другим отомстить мне этой проклятой бабе, этой гадине, которая ради себя играла чужою жизнью. Моей жизнью! Она! Моей! Как смела она меня украсть от моих родных, или купить, или отнять…
– Но, может быть, ты был сиротой…
– Давай Бог! Найти теперь Еремку и Маланью, тятьку с мамкой в курной избе, еще того горше будет… Но она вытащила меня из моего крестьянского положения.
– Все это бредни, Михаил Андреевич, – выговорил Квашнин строго. – Когда ты успокоишься, то бросишь все это… Я тебя не узнаю по твоим теперешним речам. Мало разве приемышей, которые благодарны своим названым родителям за то, что они их взяли и возвысили. А ты проклинаешь за… За доброе дело…
– Пойми. Я бы никогда не видал Евы.
– В этом ни граф, ни она не виноваты.
– Нет, виновны. Они меня с клеймом на лбу пустили по свету. Покуда я пьянствовал да безобразничал, оно мне не мешало, а как только жизнь моя стала было направляться по-человечески… Как я встретил девушку, которую полюбил – клеймо оказалось и я… Что я? Я убит! Я заживо – мертвый! И знаешь ли ты, что будет?!
Шумский встал с кровати и, медленно подойдя к Квашнину, вымолвил:
– Я все-таки ее возьму. Я не дам ее фон Энзе. Нет, не дам. Я ее увезу, насильно… Скроюсь с ней где-нибудь, буду держать взаперти, насильно. Буду любить насильно… А там, после застрелю ее и застрелю себя… А он пусть живет. Пусть живет и знает, что она, любя его, принадлежала мне насильно.
– Она его не любит, а любит тебя…
– Нет. Его она любит! Я это знаю теперь.
– А я говорю: нет!
– Ты не можешь знать. У меня есть доказательства. Портрет, который я рисовал.
– Я тебе говорю, что она любит тебя и дала согласие идти за фон Энзе по приказанию отца! – громко и твердо выговорил Квашнин.
– Ты-то почему это знаешь?
– Мне это сейчас дал понять сам барон, у которого я был.
– Квашнин?! – вскрикнул Шумский.
– Да. Я верно знаю! Я его просил сказать мне честно: любит ли баронесса улана или идет за него только по его приказу, а сама любит тебя? Он промолчал, а потом сказал: «к несчастью, но это пройдет».
Шумский бросился на Квашнина, обхватил его руками и крепко поцеловал.
– Это все! Все! Больше мне ничего не надо, никого не надо! – тихо произнес он дрогнувшим от чувства голосом.
LIV
Разумеется, Шумский начал расспрашивать приятеля о его визите к барону и их беседе. Квашнин передал все подробно, и Шумский вдруг понурился и глубоко задумался.
– Фон Энзе передал барону все со слов Пашуты? – выговорил он как бы сам себе.
– Да и она сама потом была и то же рассказала, – ответил Квашнин.
– А Пашута же от кого узнала?
– Она сказала, что от какой-то женщины, которая в Грузине, и знает тебя с рождения.
– И теперь эта женщина в Грузине? – странно произнес Шумский.
– Не знаю… Но я думаю, Михаил Андреевич, что у тебя здесь в квартире есть женщина, которая должна знать многое получше всяких Пашут. Твоя нянька. Расспроси ее и поверь, что она тотчас же сумеет доказать тебе, что все это одни сплетни.
Шумский вдруг переменился слегка в лице и проговорил едва слышно:
– На всякого мудреца довольно простоты!
И затем он прибавил со странной, будто деланной, интонацией и с умышленным равнодушием в голосе:
– Нет, Авдотья дура… Ничего она не может знать… Вот что, Петя… сделай милость.
Шумский запнулся.
– Что? Говори. Я с великой радостью готов тебе служить! – сказал Квашнин с чувством.
– Нет, я так… Пустое… В другой раз…
Шумский хотел было просто просить друга тотчас уехать. Мысль об Авдотье только теперь пришла ему в голову и он даже изумился себе самому, что ранее не вспомнил о ней. Но просить Квашнина тотчас же оставить его одного, чтобы объясниться с мамкой, он не решился. Он сразу поверил в особое значение своего объяснения с Авдотьей и не хотел, чтобы Квашнин догадался. Но с этого мгновенья разговор друзей прекратился, и даже на два вопроса Квашнина Шумский, опять глубоко задумавшийся, не ответил ни слова. Наконец, спустя около получаса он решился вымолвить.
– Ну, друг Петя, ступай домой. Спасибо тебе за все… Я хочу побыть один, а то и спать лягу.
Квашнин молча, недоверчивым взглядом окинул приятеля и произнес, смущаясь:
– Я думал и ночевать у тебя… Ты, пожалуй, глупость какую учинить можешь.
– Застрелюсь, что ль? Нет, брат. Не теперь. После, может быть… А теперь надо прежде… Многое надо. Прощай. Уезжай себе. Спасибо. Навести завтра утром.
Квашнин стал было упираться, но Шумский настоятельно потребовал, чтобы он уехал, говоря, что хочет сесть писать письмо графу Аракчееву. Приятель уступил и, простившись, вышел в прихожую.