Аргентинец
Шрифт:
Нина оглядывалась на Клима.
– Я специально для вас подосиновик на обочине оставила – вы что же, не заметили его?
Какое там!..
Она смеялась:
– Тоже мне грибник!
Приходили домой, измученные не столько ходьбой, сколько терпкостью воздуха и красотой навалившейся осени. Сидели все вместе на залитой солнцем веранде. Нина и Елена чистили грибы – у обеих пальцы были чёрные от грибного сока, – а Жора с Климом нанизывали боровики на тонкие прутики.
Иногда Жора выдумывал какой-нибудь предлог, и они с Еленой убегали «по делам». Хотя доподлинно было известно, что их «дела» – это целоваться в беседке в дальнем конце сада. Клим оставался с Ниной наедине, и это были самые лучшие мгновения.
Он подмечал светло-коричневую родинку на её проборе, узор вен на кисти и топографию её платья – все складки, низменности и холмы.
Нина расспрашивала Клима о его приключениях, но совсем не так, как Любочка и её подруги. Тем дамам хотелось услышать что-нибудь героическое, а Нина задавала иные вопросы: «На что вы жили? Как находили работу? Как учили язык? Что было самым трудным?»
Поначалу Клим отшучивался:
– Самое трудное – это бегать по крышам Тегерана за вором, который украл у тебя единственную рубашку. Если ты его не поймаешь, тебе придётся идти на службу завёрнутым в молельный коврик. Потому что ничего другого у тебя нет.
– Я серьёзно спрашиваю! – говорила Нина.
Однажды Клим всё-таки признался ей, что для него было самым трудным.
– Когда ты живёшь в своей стране – тебя ценят друзья и родственники, весь твой клан. А в чужой стране ты сразу понимаешь, что в тебе никто не нуждается. Если ты иммигрант, надо быть в сто раз расторопнее, чтобы тебя хотя бы заметили.
– Кажется, я с самого рождения была иммигранткой, – улыбнулась Нина. – Хотя за границей была всего один раз: меня Володя возил в Париж на медовый месяц.
«Мне нет дела до твоего покойного графа, о котором ты всё время вспоминаешь, – думал Клим. – И даже председатель Продовольственного комитета меня не смущает. Просто будь рядом».
Острое, невыносимое чувство скоротечности… Ему позволено быть с Ниной завтра, послезавтра, может, ещё немного, а потом всё кончится так, как и должно кончиться.
7
Клим проснулся рано, но в доме уже никого не было. Он прошёлся по пыльным комнатам, вышел в прихожую и столкнулся с Жорой, одетым по-городскому.
– Ты что, уезжаешь?
– Матвей Львович прислал телеграмму: ему удалось добыть для нас подряд!
Нина вошла в дом; на лице её светилась счастливая улыбка.
– Ну слава Богу! Теперь у нас будут деньги, и я расплачусь с вами.
Она хотела пройти мимо, но Клим – непростительно грубо! – схватил её за руку.
– Нам надо поговорить!
Нина удивлённо взглянула на него, но всё же пошла за ним в бильярдную и встала у стола, накрытого пожелтевшими газетами.
Клим с болезненным содроганием смотрел на её траурное люстриновое платье и гладко причёсанные волосы.
– Нина, поедемте со мной в Буэнос-Айрес! – вырвалось у него. – В России – война, дезертиры, дурные воспоминания… Тут вас ничто не держит!
Она непонимающе посмотрела на него.
– Куда я поеду? У меня тут семья, завод…
– Послушайте меня… Пусть Софья Карловна живёт в вашем доме; Жоре дадим денег – пусть окончит гимназию и поступает в университет. Вы не должны продавать себя Фомину!
На Нинином лице выступили красные пятна.
– Что значит «продавать»? Сначала я кажусь вам горничной, потом – продажной женщиной?
– Вы меня не так поняли…
– Всё я правильно поняла!
Климу почувствовал, как у него кровь отливает от сердца.
– Что вас ждёт, если вы вернётесь к Фомину? – глухо произнёс он.
– А что меня ждёт в вашем Буэнос-Айресе? Вы же сами рассказывали, как это страшно – быть всем чужой…
– Я обо всём позабочусь! У меня есть деньги и связи…
– А если мы поссоримся? Куда мне тогда? На панель?
Она повернулась и пошла прочь, на ходу задев газету на бильярдном столе. Заголовок на ней гласил: «Наступление захлебнулось. Наша сторона несёт значительные потери».
– Жора, ты масло не забыл? – спросила Нина. – Я его на кухне на подоконнике оставила.
Голос её звучал спокойно, будто ничего не случилось.
Глава 3. Переворот
1
Любочка плакала над своей хрипящей, задыхающейся любовью. Нет ничего унизительней, чем мечтать о мужчине, которому ты не нужна. Клим предпочёл ей Нину Одинцову, бессовестную самозванку, которую Любочка по наивности считала подругой.
Видя, что с ней происходит, Саблин принёс со службы толстый медицинский справочник, где были описаны симптомы меланхолии и рекомендованы надёжные средства.
Она швырнула книгу в угол.
– Тебе надо было жениться не на мне, а на скелете из анатомички! Хочешь – считай у него рёбра, хочешь – поставь в угол, чтоб не мешался на проходе.
– Ну, душенька, ну будь же справедлива… – начал Саблин, но Любочка не хотела быть справедливой. Её сердце обливалось кровью, а её никто не понимал, да и не хотел понять.
Когда Клим вернулся домой, она сразу почувствовала, что у него что-то не заладилось. Он был бледен, губы поджаты. Вошёл и, ни с кем не здороваясь, сразу поднялся к себе.
Через час к Любочке заглянула кухарка Мариша.
– Молодой барин велел продать вещи, оставшиеся от папеньки. «Созови, – говорит, – соседок и за ценой особо не гонись. Уезжаю от вас; всё, нагостился».
Любочка схватилась за сердце. Всё было ясно: Нина отказала аргентинскому поклоннику. Боже, какая дура!
Весь вечер Любочка бродила по дому потерянная, стараясь изобрести способ, как удержать Клима. Но что она могла сделать? У неё не было никакой власти над ним.