Чтение онлайн

Все задвигали стульями и встали.

Я хотел достать часы. Я хотел, чтобы стояли ровно минуту. Но часы было доставать неприлично. Поэтому я скрестил руки и взял себя за пульс. Я знал, что у меня нормальный пульс, примерно шестьдесят ударов в минуту. Ну, семьдесят. Я досчитал до семидесяти пяти и сказал:

— Садитесь, товарищи. Но все-таки — где Рамон?

— Мюллер уже побежал, — сказал Клопфер.

Мюллер — это был один наш молодой товарищ.

— Что это за газета, кстати? — спросил кто-то. — Некоторые женевские газеты можно выписать и в Вене.

— Не играйте в Шерлока Холмса, — ответили ему.

Распахнулась дверь, и вбежал Виктор Мюллер.

— Товарищи! — закричал он. — В квартире Рамона — полиция!

Он рассказал, что с трудом пробился сквозь полицейское оцепление. Выдал себя за корреспондента газеты Wiener Beobachter. Он, кстати, был кем-то вроде сверхштатного репортера. Удостоверение газеты — большой жестяной жетон с буквами WB и трехзначным номером — у него было. Итак, молодой Мюллер разузнал, что в квартире Рамона под утро случился пожар. Квартира сильно обгорела. Сама комната Рамона выгорела вообще дотла. Пострадали и другие квартиры по соседству. Едва не загорелся чердак. Сгорели все картонные куклы, которые делал Рамон. Должно быть, оттого пожар был такой сильный — в сущности, горела бумага, много плотной проклеенной бумаги. Клей тоже хорошо горит. Самого Рамона нигде нет. Труп не нашли. Но на лестнице есть следы крови. Трудно понять, есть ли следы борьбы, потому что с загоревшегося потолка посыпалась штукатурка, и весь пол в кусках обгорелой известки. Работают сыщики.

— Мне кажется, что Рамона тоже убили, — сказал Адлер. Или не Адлер. Я уже забыл фамилии тех, кто ходил в кружок Клопфера.

Сам Клопфер, Адлер, Леон Троцкий, Гильфердинг, Пановский, Кукман, молодой Виктор Мюллер, старый Гейнц Мюллер, Ада Шумпетер, Леонтина Ковальская, Александр Грубер, Лейцарт и Абрамовитц. И ваш покорный слуга. И еще человек десять. Да, и Рамон Фернандес, разумеется.

Но я не помню, кто что кричал. Столько лет прошло. Поэтому все время говорю «кто-то». Так честнее.

— Мне кажется, что Рамона тоже убили, — сказал кто-то.

— Кому мешал Рамон Фернандес?

— Кому мешал Леон? — вдруг воскликнул Дофин. — Fecit, cui prodest! Преступление совершает тот, кому это выгодно! Что было в голове у убийцы?

— Ты слишком патетичен, — негромко сказал я.

— Кто направлял его руку? — еще более патетично вскричал Дофин и снова встал со стула.

— Не играйте в Шерлока Холмса! — снова повторил кто-то.

— Тогда уж в Ната Пинкертона, — ответили из другого конца комнаты.

— Как это странно! — сказал Дофин и развел руками. — Как это горько. Как неуместно. Убили нашего товарища, а вы шутите…

— Никто не шутит. Это вы не вполне уместны со своим пафосом! — крикнули в ответ. — Вы у нас в кружке не так уж долго состоите, я прошу прощения, конечно, но это факт! Леон — наш товарищ, вы верно изволили заметить. Наш!

— Я могу уйти, конечно же, — сказал Дофин и в самом деле сделал шаг к двери.

Наталья Ивановна продолжала сидеть и плакать.

Дофин подошел к ней, склонил голову, потом стал перед ней на колени. Поцеловал ей руку.

— Я глубоко соболезную вам, сударыня, то есть товарищ Троцкая. Верьте мне, я плачу вместе с вами, — он прижал ее пальцы к своим глазам, давая убедиться, что у него на самом деле текут слезы.

И у него на самом деле потекли слезы, я это увидел. Мне стало как-то странно. Мне было неприятно на это смотреть, особенно потому, что я понимал: Дофин не притворяется. Да и как можно притвориться, что плачешь слезами? Но вместе с тем я чувствовал, что сейчас произойдет нечто очень важное для всех. Для меня, для кружка венских социалистов и вообще для всех. Для всех на свете. Я не знал, что именно должно сейчас произойти, но меня это захватывало.

— Спасибо вам, — прошептала Наталья Ивановна. — Милый мальчик, ты, наверное, и есть Адольф Гитлер?

— Да, — прошептал он в ответ.

— Леон говорил мне о тебе, прости, что я с тобою на «ты»!

— О, товарищ Троцкая! — Дофин еще раз поцеловал ей руку, а она погладила его по голове, перебрала пальцами его челку.

— Леон говорил мне о тебе, — повторила она. — Он знал тебя не так уж долго, он говорил с тобой всего несколько раз, но он полюбил тебя, Адольф. Он сказал мне: «Ох, этот Адольф Гитлер, он еще покажет нам всем!».

Дофин зарыдал и спрятал лицо у нее в коленях.

Потом поднял голову. Поглядел на Наталью Ивановну, в третий раз поцеловал ей руку, встал с колен и сказал:

— Это, — он показал на топорик и газету, — надо непременно отнести в полицию. Я пойду вместе с товарищем Троцкой, я провожу ее. Но, товарищи, давайте запомним, как называется эта газета. — Он громко прочитал: — «Журналь де Женев».

Помолчал и сказал:

— Потому что я убежден: Рамон, если он действительно был убийцей, уже мертв. Больше того, я подозреваю, что Рамон знал, что идет на верную смерть. Его заставили убить Леона. Но он специально взял с собой эту газету. Он хотел дать нам знак! Знак, вы понимаете?!

Я был поражен. Дофин говорил сам, волнуясь, без малейшей подсказки, но мне казалось, что он выполняет некий замысел. Но чей? Дофин играл как по нотам. Мне пришли в голову именно эти слова. «Мой маленький Дофин играет как по нотам». Как будто не я это подумал, а оно само подумалось и сказалось во мне.

Мне показалось, что по комнате медленно покатился шарик.

Я даже не мог сказать, как этот шарик выглядит.

Но я чувствовал, что он есть и он катится по деревянному полу с едва слышным рокотанием. Как оброненный бильярдный шар.

— Рамон хотел нам указать, что преступление задумано в Женеве! — Дофин облизнул губы и прошелся по комнате, заложив руки за спину. — Об этом говорит простая логика. Откуда в Вене взялась старая женевская газета? Это знак, в третий раз повторяю.

— Хорошо, — сказал кто-то. — А допустим, что это никакой не знак. Не будем без особой надобности умножать сущности. Знак — это, конечно, загадочно и увлекательно… Что ж, может быть, потом мы вернемся к этой версии. Но пока давайте рассуждать проще. Что убийца завернул топор в эту газету просто так, потому что она случайно подвернулась.