Чтение онлайн

— Я историк и буду оперировать фактами… Известно, что пятого июня шестьдесят седьмого года многие арабские аэродромы подверглись массовой атаке израильских самолетов. И за несколько часов практически прекратили существование. Израильтяне начали наступление. В Синайской пустыне произошла танковая битва. Египетская армия была сломлена за два дня, и войска Израиля вышли к Суэцкому каналу. Десантные части особого назначения достигли Шарм эль-Шейха, оккупировали его. Меньше чем за три дня пал Старый Иерусалим. Вскоре и закончилась шестидневная война, самая короткая в истории человечества. И с тех пор вот уже пятнадцать лет арабский народ стонет под пятой оккупантов, — доктор исторических наук снизил голос, придавая особое значение тому, что говорит. — И в эти трагические дни молодой человек, воспитанный советским строем, вскормленный молоком русской матери, — а я знал эту семью, жена Гальперина была русская, — решил отправиться туда. Талантливый инженер, он намерен приложить свои знания на пользу государству-агрессору… Черт знает что! В такое напряженное время… Безобразие… Лично я осуждаю подобный поступок и требую отказать в доверии человеку, воспитавшему такого сына. Хоть я и не из вашего учреждения, но не могу молчать…

Доктор наук Альпин бросил презрительный взгляд в сторону Гальперина и направился в зал.

Гальперин привстал и произнес в спину Альпина несколько фраз на непонятном, точно заклинание, языке.

— Что, что? — спросил Мирошук.

— Я сказал на древнееврейском языке, уважаемый Захар Савельевич. И довольно безобидные слова. Надеюсь, что этот гражданин меня понял…

— Переведите! — выкрикнули из зала.

— С удовольствием, — пророкотал Гальперин. — Я спросил этого человека — не он ли тот пастух, что привел в Земли Ханаанские свое больное стадо?

— Непонятно, — буркнул Мирошук.

Гальперин покачал головой.

— Видите ли… Я заметил сегодня здесь много крепких и горластых ребят из университета, с исторического факультета. Я знаю их вкусы, знаю их пристрастия… А затащил ребят сюда этот тип, по фамилии Альперович.

— Альпин, — поправил Шелкопрядов. — Петр Александрович.

— Альперович! Пинхос Шапсович Альперович, — упрямо повторил Гальперин. — Человек, которому много лет- назад я дважды проваливал диссертацию за бездарность и плагиат… Когда я ушел из университета, он устроил банкет в ресторане «Метрополь», — Гальперин захохотал, подрагивая животом-дирижаблем, поднял голову и крикнул: — У тебя ничего нет своего, Пиня! У тебя даже голос мой, говорят! Ха-ха…

— Ну это уж вы слишком, Илья Борисович, — нахмурился Мирошук.

Гальперин хотел что-то сказать по этому поводу, но передумал, махнул рукой, продолжая улыбаться своим мыслям. Он развернулся всем тучным телом к залу и крикнул:

— Слушай, Пиня! Ты привел этих крепких ребят, чтобы тебе не устроили черную жизнь, когда твой сын вдруг соберется последовать за моим Аркадием? Хочешь показать, что ты больше христианин, чем римский папа?!

— Илья, ты всегда был грубиан, — ответил доктор наук Альпин голосом Гальперина.

— Не устраивайте толчок! — осадил Мирошук. — Здесь идет собрание.

— Слушаюсь, гражданин председатель, — язвительно пророкотал Гальперин. — Разрешите справку?! — И, не дожидаясь согласия, вновь крикнул в возбужденный зал: — Слушай, Альперович… Ученый муж! Тебе всегда вредило передергивание фактов. Но у осла не могут вырасти пейсы, как говорили наши предки… Слушай, мой серый мальчик, стригущий купоны на измученной нашей истории.

Гальперин умолк. Лицо его затвердело. А пальцы, что лежали на столе, жили своей, другой жизнью — постукивали, потирали друг друга, прищелкивали. Он прислушивался к залу. Так хотелось, чтобы кто-нибудь сказал то, что хотел сказать он сам, опередил его. Многие из тех, кто сидел перед ним, знают истину. Нет, молчат. Одни намеренно, другие из боязни, третьи из равнодушия. Он тоже промолчит? Аркадий бы выступил, а он, его отец, умолчит. Из благоразумия. А мог бы сказать, что все началось не с лета шестьдесят седьмого, о котором вспомнил Альперович, а с весны…

Густая выжидательная тишина стояла подобно рассветному туману на болоте.

— Я тоже историк, — проговорил Гальперин. — Но тут не надо быть историком, Пиня… Ты вспомнил лето шестьдесят седьмого! А почему не весну шестьдесят седьмого? Когда Насер, президент Египта, потребовал отвода войск Организации Объединенных Наций из полосы Газы. А когда выполнили его требование, Насер добился эвакуации частей ООН и из Шарм эль-Шейха, у входа в Акабский залив, тем самым отрезав морскую дорогу израильтянам во внешний мир. А король Иордании заключил пакт с Египтом. И все газеты арабского мира открыто писали о том, что теперь Израиль будет стерт с лица земли, а население — уничтожено! И до сих пор они не признают статус государства Израиль, а иными словами — юридически оправдывают геноцид в отношении этого государства… Как эти, твои друзья, крепкие ребята, что сидят с тобой в одном ряду… Почему ты умолчал об этом, Альперович? Ведь весна наступает раньше лета… Правда, любезный историк, единственный ключ к справедливости. Правда! И факты! И двух правд не бывает, ибо вторая называется заблуждение или подтасовка…

Гальперин умолк. Он подумал, что все чаще и чаще повторяет доводы сына. Аркадий во многом не прав, пережимает в полемическом запале, но тут он прав.

Зал испуганно притих. Всем известно, какие мерзавцы живут в этом треклятом Израиле, о коварстве которого день-деньской вещают радиостанции нашей страны, пишут все газеты… Это ж надо?!

Мирошук мучительно соображал. Он не ждал такого оборота. Лучше всего закрыть собрание. Отчитаться перед руководством, что мероприятие проведено, общественность поставлена в известность. Даже очень славно получится, как гора с плеч…

Признаться, вся эта затея была Мирошуку не по душе. Лишь проклятая чиновничья робость помешала без лишнего шума заверить гальперинскую подпись, и дело с концом. Дать сейчас слово Шелкопрядову, пусть отбарабанит о текущих новостях архивной службы, и все! Что же касается Колесникова, то все надо решить в рабочем порядке…

Мирошук поднялся, оглядел зал.

И вновь заметил тянущуюся руку Шереметьевой.

«Ну и зануда!» — раздраженно подумал Мирошук, чувствуя, что начальник отдела использования вновь все может опрокинуть, хорошо еще ушла Тимофеева… Или затаилась где-нибудь, ждет подходящего момента?

— Слушаю вас, Анастасия Алексеевна, — недовольно проговорил Мирошук и добавил: — А может быть… Давайте лучше остальное в рабочем порядке…

— Мне неясно, Захар Савельевич! — в голосе Шереметьевой не осталось и следа обычной ласково-учтивой манеры, с которой она обычно начинала свои выступления. Тут сразу слышалась злость, отголосок незабытой обиды, что нанесли ей на собрании. — Что же получается? Мы третий год воюем в Афганистане против врага, в руках которого есть и израильское оружие. Арабы бегут со своих земель… И мы должны укреплять армию агрессора? Их технический потенциал людьми, получившими наше образование?

В зале ехидно засмеялись. Мирошук зыркнул взглядом в глубь помещения — именно оттуда доносится ехидный смешок по любому поводу.

— Да не поедет он туда! — бросил настырный хриплый голос — В Америку сиганет, ведь русским языком сказано.

— Пусть в Америку! — продолжала Шереметьева. — Сколько лет мы будем такое терпеть от них? Сколько лет мы будем такими дураками? И почему директор прикрывает Гальперина? Или его клевретку Тимофееву?

— Помилуйте! Я прикрываю? — Мирошук испугался.