Чтение онлайн

Я легко мог себе представить, какую именно статью в ярости готов был накропать Зильберштейн. Он не отличался дипломатичностью. Тем не менее меня все это совершенно не волновало. Раздражало же то, что Эли выговаривал мне, будто был моим начальником.

— Зильберштейн и посол могут думать что угодно. Я просто делаю свою работу.

— Не унижай их. Они могут доставить тебе массу неприятностей.

У Эли было такое озабоченное выражение лица, что я было подумал, не разговаривает ли он сам с собой. Он посмотрел, какое впечатление произвели на меня его слова, и показался мне немного разочарованным, когда я ответил лишь:

— Возможно.

— Я могу организовать встречу, на которой стоило бы уладить все разногласия. Они ничего не имеют против тебя лично, только упрямство не позволяет тебе понять действительное положение дел.

— Я не политик, а всего лишь полицейский с очень херовой зарплатой, которому нет дела до дипломатии. Моя единственная реальность — делать то, что предписывает мне работа.

Столь грубое ругательство на букву «х» во время такого торжественного события, как празднование Нового года, в представлении брата было равнозначно тому, как если бы я принес в качестве подарка свиную ногу. Я же хотел, чтобы до Эли наконец дошло, каким обидным для меня стало его предложение устроить встречу для примирения.

Он это понял и погрустнел.

— В этом нет ничего плохого. Соглашайся.

— Я подумаю.

— Обещаешь?

— Обещаю подумать.

У меня не возникло ни малейшего намерения встречаться ни с Зильберштейном, ни с послом. Мне не за что было извиняться, во всяком случае, перед ними. Просто не хотелось, чтобы Эли весь вечер ко мне приставал. Я знал, какой он зануда.

Я решил предложить ему кое-что поинтересней халы.

— Наткнулся тут, между прочим, на ваш с Максом кредитный бизнес. Вы предоставили ссуду на приобретение автомастерской застреленному недавно Али Хамиду, то есть двоюродному брату подозреваемого в терроризме Таги Хамида.

Мои слова произвели на Эли впечатление, которое можно сравнить только с ударом под дых.

Он с трудом восстановил дыхание.

— Это… э-э-э… ты можешь быть уверен, что это стопроцентно честная ссуда предприятию. Гарантией по кредиту является мастерская со всем относящимся к ней оборудованием. Я не говорил тебе, поскольку не хотел понапрасну беспокоить.

— Я бы меньше беспокоился, если бы ты рассказал. Как Хамид оказался именно твоим клиентом?

— Заявление поступило через головной офис из Таллина. Выделение кредита было уже утверждено, я просто улаживал обычные формальности. Поверь мне… тут нет ничего непонятного.

— Почему же ты так испугался, что сразу прибежал и стал интересоваться убийством Хамида?

— Разве не естественно, что меня интересует смерть клиента? В особенности если ты расследуешь это дело.

— Она заинтересовала и других. У Зильберштейна ведь пикап «вольво», не так ли?

— Две мухи одним ударом, его это дело интересовало, поскольку он беспокоится за общину. Ну, надеюсь, ты все понял.

Когда мы вернулись в гостиную, я услышал, как Макс объясняет дяде:

— Это международная инвестиционная компания, которая стремится занять прочное положение в странах Северной Европы. Мы получили право представлять ее в Финляндии. Если все пойдет хорошо, то у нее появятся неограниченные возможности для роста.

Дядя ответил холодно:

— Здесь и под такой процент? Деньги теперь просто навязывают. Кто в наше время станет одалживать деньги у совершенно неизвестной компании?

Дядя засмеялся.

Беседа прервалась, когда Силья позвала нас к столу.

Хотя сама она и не приняла иудаизм, но из уважения к большинству приготовила наполовину традиционный стол.

Эли попросил дядю произнести кидуш. [33]

Я почти завидовал тому достоинству, с каким дядя читал благословение: «Борух ато адоной элохэйну мелэх хоойлом хамоци лехем мин хаарец». «Благословен Ты, Бог наш — Владыка вселенной, выращивающий хлеб из земли».

Я задержался на час после обеда и вышел одновременно с дядей. Он выглядел уставшим и сидел в такси молча. Лишь в районе Эту-Тёёлё он вдруг резко произнес:

— На месте твоего брата я бы немедленно расстался с Максом. Это только вопрос времени. Он очень здорово вляпается и может потянуть за собой Эли.

Я почти запаниковал. Знал ли дядя больше, чем рассказывал, или он действительно такой проницательный?

— Не спрашивай, что я имею в виду. Будь я все еще управляющим банком, никогда не дал бы ссуду Максу. Дело не в том, что он мне не нравится, просто я разбираюсь в людях.

Дома у меня была фотография Ханны, сделанная за пять лет до смерти. Ей тогда было около двадцати. На фотографии она улыбалась, улыбкой светились ее лицо и глаза.

На шее была золотая цепочка, которую я купил ей в подарок на день рождения. Эта цепочка была на ней и тогда, когда она покончила с собой, приняв транквилизаторы.

Я ничего не слышал о ней больше недели, и она не отвечала на звонки. В Йом Кипур я пошел к ней в квартиру в районе Тапиола и заставил управляющего вскрыть дверь. Ханна была мертва уже два дня. Рядом с ней лежали прощальное письмо и фотографии из детства. Она разложила их вокруг себя как рассказ в картинках о своей короткой жизни.

Помимо Ханны на карточках были я и Эли, мамы не оказалось ни на одной из них.

На новом еврейском кладбище я был единственным посетителем.

Кладбище было мрачным и строгим. Могильные камни в основном были темными и вырезанными будто по одному образцу. Вместо травы и цветов землю покрывали каменные плиты и щебенка.

Простота кладбища гармонировала с тем, что любого еврея — богача и чернорабочего — хоронят в гробу из неструганых досок как напоминание о том, что все люди равны после смерти.