Артуа
Шрифт:
Мы причалили в самом конце пристани, за длинными смолеными лойдами, так назывались здесь рыбачьи лодки. Дело было к вечеру и свидетелей нашего прибытия оказалось не так уж и много, всего два человека. Дед, со встрепанной седой бородой и малец лет семи, видимо его внук.
Когда я обратился к деду с вопросом, имеется ли в селении лекарь, тот лишь грустно посмотрел на меня. Ответил внук:
– Он не может говорить, господин. Ему вырвали язык люди Мергина.
Причем посмотрел на меня так, словно я обязательно должен был знать кто такой Мергин. И еще, трудно увидеть во мне господина, тем более сейчас. А вот относительно лекаря он рассказал мне подробно.
Есть здесь лекарь, есть, и не один, а целых два.
Первый, приехавший несколько лет назад из Мулоя, столицы провинции, живет совсем недалеко отсюда. Если господин поднимется от пристани к во-о-н тому дому, то упрется прямо в таверну. Их, кстати здесь три, даже больше чем лекарей. Так вот, второй дом слева от нее и будет домом лекаря. У него над дверью еще фонарь горит. Только сейчас еще не стемнело, и потому он не горит еще. Но все равно мимо не пройдете, и не потому, что он зеленый, а просто других фонарей над входом здесь больше нет.
Но он советует господам пойти к другому лекарю, что живет на самой окраине. Вернее другой, потому что бабка она. Она страшная – у мальчишки даже глаза округлились, когда он рассказывал об этом – но добрая. И лечит лучше. Ее тот, городской, не любит очень, даже обзывает всячески. Но все равно она лучше, об этом все говорят.
Все это он выпалил на одном дыхании. Славный мальчишка, бойкий такой и смышленый. Рука моя помимо моей воли потянулась в карман и выудила монетку.
Монету Руй, так он представился, принял с достоинством. И еще добавил, что мог бы проводить нас, но деда бросать нельзя, он иногда как маленький становится и всегда внезапно.
Шли мы долго, поскольку помимо Жюстина мне приходилось нести еще пару мешков, с нашими трофеями. Жюстин шел, опираясь на костыль, но на одной ноге сильно не попрыгаешь.
К тому же его мучила одышка. Так я и не могу взять в толк, когда он успел простудиться. Не до такой же степени он изнеженный, чтобы из-за пары валяний в грязи лихорадку схватить.
Правда, был еще один момент, когда мы в ручей низверглись, прямо на его середине, где он имел наибольшую глубину. Примерно мне по пояс.
Вот там вода ледяная была, до сих пор ознобом плечи передергивает. Но у меня тогда больше шансов простудиться имелось, потому что я мокрый был как мышь, от пота, что струями по мне тек. Мы этот ручей дважды пересекали. Вряд ли их там два, что параллельно текут. Скорее петлял он.
И по кругу я не шел, направление четко держал, на гору, что на Эльбрус похожа. И еще на Милану. Не на саму Милану конечно, а на…. Не важно, в общем, на что именно. Вот на ложбину между ними я и держал курс…
Над входной дверью в дом лекаря действительно висел фонарь со стеклами зеленого цвета, незажженный по случаю еще не наступившего вечера.
А вот сам лекарь не понравился мне с первого взгляда. Наверное, из-за того, что первым делом он окинул нас взглядом, проверяющим нашу платежеспособность.
Мать твою, тут человеку плохо, причем очень плохо.
Чтобы сразу и окончательно не испортить с лекарем отношений, я отвел взгляд куда-то вниз и объявил, стараясь говорить спокойно:
– Деньги у нас есть. И их вполне достаточно для того, чтобы вы приступили к лечению незамедлительно.-
В какой-то степени это соответствовало действительности. Средства у нас были, пусть и не в звонкой монете. Оружие – вещь в этом мире дорогая. А его теперь хватало.
И еще. Имелись у Жюстина пару перстней, и, если удастся продать их хотя бы в треть цены, денег вполне хватит на перемену пола и останется еще достаточно много, чтобы накупить кучу соответствующих нарядов. Лекарю, конечно, кому же еще.
Меня так и подмывало сказать ему это вслух. Несколько в иной форме.
Ну не нравился он мне.
Перстни я заставил Жюстина снять, потому что при его нынешнем облике смотрелись они явно ворованной вещью. И все равно, лечения мы здесь не получили.
Когда я снял с Жюстина хламиду, не иначе как называемую ее прежним владельцем камзолом, лекарь увидел через расстегнутый ворот рубахи его грудь, покрытую мелкой красной сыпью.
– Фибус! – прошептал он, отшатываясь назад.
Значение этого слова я знал. Фибусом называли заразную болезнь, выкашивающую под корень население целых городов. В империи даже существовало проклятие – чтобы тебе сдохнуть от фибуса! Потому что от этой болезни умирали мучительно, и случаев выздоровления не было.
Жюстин вздрогнул, и выражение глаз его за все время нашего совместного путешествия стало очень тоскливым. Узнать о том, что болен неизлечимой болезнью, вряд ли это кому прибавит настроения.
Глава 33. Правильный диагноз.
Лекарь отступил еще на пару шагов, указывая дрожащей рукой на дверь. И Жюстин пошел к ней, опираясь на костыль, и на глазах его блеснули слезы.
Представляю его себе состояние. Оказаться вдали от всего привычного, лишиться любви и, в конце концов, узнать, что болен тем, от чего нет спасения.
Но этот лекарь, вот же мерзавец. Поставить вот так, сходу, такой страшный диагноз…
Ну и что, что красная сыпь. Да мало ли от чего она может появиться. От простуды, от отсутствия привычной ему гигиены, которой он напрочь лишен все последнее время. Да в конце концов, от аллергии на мое общество…
Дождавшись пока Жюстин скроется за дверью, я объявил лекарю, стараясь говорить вежливо и холодно, хотя внутри все клокотало:
– Если диагноз, что вы поставили, окажется ошибочным, умрете вы. И, хотя сделаете это не от фибуса, умирать будете не менее мучительно. И еще, поверьте на слово, это не пустые слова – подумав при этом, что мне совсем не составит труда сделать то, что я только что озвучил.