Асунта
Шрифт:
– Дома никаких запасов больше нет, я иду за провизией, - отрезала она, беря деньги.
На пороге, испытав некоторое угрызение, обернулась и спросила, не купить ли ему иллюстрированный журнал?
– Нет, нет, не надо, я сегодня приглашен.
– К кому?
– К старичку, - сказал он радостно, но тотчас же огорчился, заметив, что Асунта приняла это известие с полным равнодушием.
– И когда же ты уходишь?
– осведомилась она.
– Сразу после завтрака. Он живет далеко.
Она, в это время, обдумывала, как все расположить, спрашивая себя, что лучше: умолчать о предполагаемой поездке в клинику, или сказать? И решила умолчать.
– Ты завтракаешь дома?
– спросила она.
Он удивился.
– Конечно, дома. Где бы еще я мог завтракать?
– Я иду за покупками.
До ближайшей табачной лавки, где был телефон, она почти бежала. Каждая секунда казалась ей наполненной особым значением: пока Савелий будет толковать со своим старичком о бабочках, она сама произнесет и выслушает слова, от которых все зависит. {47} "Его жена доварила мне его счастье, думала, она, - и он теперь ждет меня, С этим счастьем".
На соединение ушло несколько минут и сначала было очень плохо слышно. Пришлось повторить сакраментальное "алло" с добрый десяток раз. Наконец, голос в трубке прояснился и Асунта спросила, не перевезли ли м-сье Крозье в клинику, и если нет, то когда перевезут, добавив, что речь идет о раненом в голову и ногу в недавнем железнодорожном крушении и оперированном. Она старалась все изложить как можно ясней. Но там плохо понимали.
– Не кладите трубку, - услыхала она наконец. Последовало долгое молчание.
– Алло, алло, - прозвучало снова.
– Да, слушаю.
– М-сье Крозье покинул госпиталь вчера.
– Вчера? Он мне сказал, что его должны перевезти в клинику сегодня.
– Его увезли вчера.
– В какую клинику?
– Клинику? Не знаю. Алло, алло, не вешайте трубки. Как раз подходит палатная сестра.
– Алло, алло, - вновь заскрипело в трубке.
– Да, я слушаю.
– М-сье Крозье уехал вчера в Вьерзон.
– В Вьерзон?
Потом раздался другой голос:
– Алло, алло! Говорит старшая сестра. М-сье Крозье уехал в Вьерзон, я сама его устраивала в санитарном автомобиле. Хирург разрешил поездку, так как у него в Вьерзон есть друг, которому он и поручил наблюдете и лечение. Кроме того, дома ведь всегда лучше, чем в госпитале, не правда ли?
Сестра вежливо посмеялась.
– Это вы приезжали вчера утром навестить м-сье Крозье? С девочкой на руках?
– спросила она, благожелательно.
– Да, я.
– Ну, вот видите. Все хорошо, что хорошо кончается. Выбраться живым из такого крушения, с не слишком большими повреждениями и так скоро оказаться дома, под отличным присмотром...
– А-а. Да. Благодарю вас. До свидания.
Асунта повесила трубку, расплатилась, вышла на улицу.
– Все хорошо, что хорошо кончается, - звенело у нее в ушах.
Ей хотелось идти прямо, не останавливаясь, не обращая внимания на уличное движение, чтобы случилось, само собой, какое-то все уравновешивающее несчастье. Ей хотелось попасть под колеса, ответить улыбкой на первую двусмысленную улыбку, пуститься в бурное приключение, отдаться, пойти на преступление, на арест...
– Все хорошо, что хорошо кончается, - повторяла она.
{48} Машинально она зашла в лавку, купила провизию и решительными шагами направилась домой.
Савелий оглянул ее не то с беспокойством, не то с недоверием. Она молча прошла в кухоньку и вскоре вернувшись с яичницей и хлебом на подносике, поставила его на стол, попросила Савелия накормить Христину и еще раз сославшись на мигрень - заперлась в спаленке.
Около трех Савелий постучался.
– Что такое?
– услыхал он недовольный голос.
– Я ухожу.
– Хорошо.
– Христина спит.
Ответа не последовало.
17.
– У МАРКА ВАРЛИ
Унылые набережные мутноводного канала, газометры, металлические фермы, бесконечные кирпичные стены вокруг заводов, трубы, дымы и пары, низкое, серое небо, какая-то желтовато-зеленоватая мразь в воздухе, угнетающие звуки - шипение, хрипы, скрежеты, свисты, завывания - липкая мостовая, подъемные краны, грузовики, баржи, шлюзы и люди, ко всему этому приспособившиеся, в одеждах цвета грязи и кала, с повадками рабов, и жалкие, узкие, стиснутые фабричными корпусами дома - их пристанища...
"Если он тут может мечтать о своих пестрых бабочках, - думал Савелий, шагая по скользкому тротуару, - то действительно воображение его велико".
Он завернул за угол, прошел еще двести метров, завернул еще раз и перед ним открылась - как в дремучем лесу открывается поляна - отлично вымощенная, очевидно недавно проложенная, широкая улица. По краям не слишком высокие совершенно новые дома, вдоль тротуаров молодые деревья, нарядные лавки, последнего образца электрические фонари. Было что-то вызывающее в противоречии между этой улицей-аллеей и мрачными набережными и переулками, по которым Савелий только что прошел. Едва войдя к Варли он с ним этим впечатлением поделился.
– Совершенно верно, - согласился старичок.
– Новые дома, на которые вы смотрели, и подчеркивают и оттеняют фабрично-заводское уродство. Мысль проложить тут улицу-аллею вытекает, я думаю, из погони урбанистов за контрастами... Идите, идите сюда, садитесь, отдыхайте. Я счастлив видеть вас у себя. Я полагаю, я даже уверен, что мы очень многое понимаем одинаково.
Все было привлекательно в квартире Марка Варли. Просторные комнаты, натертый душистым воском паркет, коврики, дубовая, отделанная кожей, мебель, зеркала, многочисленные книги в отличных переплетах на полках и в шкафах, картины, этажерки, занавески... Нигде ни пылинки. Все торжествующе чисто. Сам Марк Варли, хотя и {49} сгорбленный, хотя и со старомодным черным колпачком на голове, хотя и прихрамывающий, вполне гармонировал с этой обстановкой. Савелий даже подумал, что он в ней так же хорошо умещается, как удивительный портрет в нарочно для него сделанной рамке.