Чтение онлайн

И Теодобад (молод тогда был, только-только дружину под себя взял) в бурге тревожился. Как дикий зверь взаперти метался и от тревоги этой лютовал. Когда человек один теодобадов горячкой захворал, Теодобад ему из бурга уйти повелел, а дом его сжег, хоть и роптала на то дружина. Потом нашли того человека. Так и помер на дороге, недалеко от бурга. И не от чумы умер, сказывали, а от обычной лихоманки.

Только все едино — не уберег Теодобад бурга. И дружину не уберег. Пришла в бург чума и многие умерли.

Наше село поначалу старые боги оберегали. Да и добрый Сын Бога Единого им в том пособлял. Так дядя Агигульф рассуждал.

Но потом, как чума прошла через село наше, годья Винитар немало попреков наслушался.

Дедушка Рагнарис и Хродомер пеняли годье Винитару, что врет он все про этого доброго Сына. Если бы его хваленый Бог Единый такой сильный и добрый бог был, разве позволил бы он чуме такое в нашем селе сотворить?

Вот Вотан и Доннар — они недобрые. Никто и не врет, что они добрые.

Годья же Винитар ярился и кричал, что Бог Единый попускает такие беды по грехам нашим многочисленным. И то диво, что не все село от чумы вымерло, а лишь часть, ибо истуканы на каждом шагу и идолопоклонство процветает.

Тогда-то, во время чумы, и уверовал Одвульф в Бога Единого, а после перед всем селом похвалялся, как Бог Единый с Сыном от напасти его, Одвульфа, уберегли.

С самим же годьей Винитаром так вышло. Годья за долг свой почитал по умирающим ходить, слово Божье им толковать, чтобы те хоть померли с пользой для души своей, коли жили, как зверье, в идолопоклонстве. И гневно с умирающими беседовал.

Рагнарис же с Хродомером между собою решили, что негоже годье со двора на двор бродить, чуму на плечах таскать. Предложили ему, коли он такой истовый, в храме Бога Единого денно и нощно молитвы возносить, но чтобы из храма ни-ни.

И отца нашего Тарасмунда на годью натравили. В доброте своей великой и нерассуждающей спас Тарасмунд годью от чумы, неукоснительно следя за тем, чтобы завет старейшин выполнялся.

Как вышел годья из храма, к умирающим идти вознамерившись, так и заступил ему дорогу Тарасмунд со щитом и мечом. Годья и понять-то толком не успел, что к чему, а Тарасмунд уже с размаху ударил его краем щита в подбородок, едва зубы годье не выбил. Но лучше уж живу быть, хоть и беззубу, чем с зубами, да в могиле.

Тело годьи бесчувственное в храм Бога Единого сволок. Занавес там висел, алтарную часть отделял; снял Тарасмунд этот занавес и ложе годье мягкое возле алтаря устроил. Себе же у входа ложе сделал. И никого в храм не пускал, а годью из храма не выпускал. Так и принудил годью подле Бога Единого и Сына Его жить.

Дядя Агигульф рассказывал, что еду и питье годье и Тарасмунду, носил он с шуточками и прибауточками, желая их взбодрить. Тогда он, Агигульф, совсем молодой был. Дядя Агигульф и сейчас в Бога Единого не верует, а тогда и вовсе для него ничего святого не было. Так дядя Агигульф говорит.

Отец наш Тарасмунд, которому мы с Гизульфом дядин рассказ потом пересказывали, возразил, что вовсе не было тогда у Агигульфа ни шуточек, ни прибауточек. Мрачным ходил тогда дядя Агигульф, ибо глодал его страх.

Про самого себя Тарасмунд говорил, что в те дни ярость в нем бешеная кипела и был он зверю дикому подобен, ибо от князя Чумы гибло село наше и ничего против этого Тарасмунд сделать не мог.

После годья признавал, что спасли его Хродомер с Рагнарисом от смерти, но утверждал, что это все Бог Единый с Сыном устроили руками язычников. Храм же после всего этого заново освящал годья, а за занавес очень ругал Тарасмунда.

С ними потом еще Одвульф в храме жил, но Тарасмунд Одвульфа презирал за трусость, ибо Одвульф к Богу Единому потому прибежал, что Бог Единый и добрый Сын сильнее князя Чумы и могут князя Чуму побороть. Вот и поспешил к более сильным переметнуться, чтобы оборонили.

Пришел же князь Чума в наше село так. Как дед и рассказывал, принял князь Чума облик скамара, только у нас тогда не знали об этом. Ибо этот скамар не был похож на прочих, наглых, да грубых, да трусливых. Был он немолод и видно было, что не от лености и гнусности нрава бродяжничает. Заметно было, что к работе на земле привычен — повадка выдавала.

Приютил же его Сейя и думал сделать своим человеком. Скамар же благодарность свою показывал.

Потом только поняли мы, что так-то и провел нас князь Чума. Был бы скамар на других похож, мы бы сразу его прогнали, в дом бы не пустили.

Сорок дней минуло с той поры, как скамар у Сейи поселился, и умер у Сейи раб. Внезапно умер: вот он стоит — и вот уж он пал на землю и мертв, а лицо черное.

Прибежали на поле и сказали о том Сейе. И прочие ту весть слышали.

Тогда-то и хватились скамара.

А здесь он, скамар. Со всеми на поле был, снопы вязал. Стоял, согнувшись; сквозь худую рубаху лопатки торчат, волосы серые от пота слиплись, а руки знай себе ловко работают.

Наше поле поблизости было, потому видели все, что со скамаром случилось.

Ударил его камень между лопаток. Кто бросил — того никто не заметил. И камней-то на поле вроде бы и не было, а ведь нашлось и немало.

Выпрямился скамар, еще не понимая, и тут ком земли прямо в лоб ему угодил. Повернулся скамар и побежал.

Ничем удивления своего не показал. Привык, чтобы его гнали. Стало быть, и в самом деле князь Чума это был, раз убегал, вину свою зная.

Побежал, но тут дорогу ему заступили. Метнулся туда, сюда — везде люди стоят.

Скамара быстро окружили со всех сторон — и родичи Сейи, и наша родня, и родня Хродомера на крик прибежала. И стали скамара бить.

Первым его Вутерих поверг, сын Сейи, друг отца моего, Тарасмунда, — ловко серпом по лицу ударил (в шею метил, но промахнулся). Тут все навалились, кто рядом был.