Чтение онлайн

Диспетчер Нина Казанкина объявила по трансляции:

— Двадцать первая бригада на выезд! Пострадавший в пограничной зоне! Адрес… — Нина быстро продиктовала адрес.

Голос у Нины слегка подхрипывал — это она волнуется. Нина эмоциональна, и к ней человеческое волнение приходит даже по телефонным проводам. Нина только ей данным чутьем угадывает глубину несчастья. Когда примет сложный вызов и отправит по адресу машину, сидит успокаивается.

Гриша и Толя хватают форменные пальто и фуражки. Гриша еще раскрывает маленькую коробочку, где у него хранятся линзы для глаз, которые он вынул, чтобы отдохнули глаза. Толя несет флягу: вода необходима для больных, чтобы быстро и в любых условиях запить лекарство. Вода кончилась. Сами выпили, и Толя наполнил флягу. Его обязанность.

Бегут вниз по лестнице, потом через гараж во двор, где стоит «микрик». Парадные двери подстанции на ремонте. Извещает надпись со стороны улицы. Водитель мигает фарами, чтобы ребята среди десятков одинаковых «микриков» увидели свой.

Захлопываются на ходу и каждый раз на одном и том же месте дверцы «микрика», когда он, выезжая с подстанции, делает крутой поворот на магистраль. Водитель включает желтые предупредительные фары, маячок-мигалку, сирену. Володя сидит с водителем. Никаких лишних разговоров: все внимание на дорогу. Толя и Гриша — в кабине. Гриша подправляет линзы. Толя поближе подвинул сумки и чемодан с медикаментами. Щиплет пальцами прозрачную молодую бородку, которую усердно выращивает, чтобы сфотографироваться на новый паспорт.

Бригада вбежала в клуб. Детская деревянная горка, аттракционы-автоматы. Один из автоматов работал, гнал по импровизированной дороге мотоцикл, хотя никого возле автомата не было. Очевидно, его «закоротила» гнутая монета.

Володя не сразу увидел пострадавшего. Он лежал на полу.

— Откройте окно!

Окно открывают.

— Немедленно покинуть помещение. Всем!

Володя наклонился к больному. Цвет лица, поза, капельки пота… Надо действовать по максимальной программе. Это понятно и бригаде.

Сумки и чемодан раскрыты. Шприцы, капельница, баллоны с кислородом и углекислотой.

Девушка и рядом с ней женщина дышат Володе почти в затылок. Семья. Володе некогда отвлечься, сказать, чтобы отошли. Отложен шприц, и Володя погружен в ритмичную, физически изнурительную работу. Грудь пострадавшего и Володины ладони — одно целое. Грудь и ладони — одно целое. Сжим, расслабление. Сжим, расслабление. Володя пристально всматривается в лицо лежащего перед ним человека, ждет ответного движения. Связь и обратная связь. Володя — воплощение всего самого живого. Он нацелен в решающие для больного пограничные минуты только на его сердце. Оно должно стать реальностью. И только реальностью.

Володя видит, как в такт движениям его рук сжимаются и разжимаются пальцы женщины рядом. Не отошла и девушка.

Позвякивает посуда на столе: угол скатерти вместе с галстуком больного попал Володе под пальцы. Девушка выдернула скатерть. Посуда перестала звякать.

Володя работает все грубее, активнее. Он диктует себя другому, диктует жизнь. Для этого он сам должен быть все более грубо, активно живым. Для окружающих он — воплощение надежды, постоянной, прочной, беспредельной. Несколько минут тому назад его никто здесь не знал, теперь он для них все. И они безжалостны, беспощадны в своей беспредельной вере. Они хотят подчиняться только ему до последней степени рабства, и при этом они даже не представляют меру жестокости по отношению к его нервам, к его физическим и моральным силам. Он врач, он профи, но он такой же человек, как они, в общем-то. И у него тоже своя пограничная зона каждый раз. Каждый раз.

Володя ясно ощутил сокращение сердца.

Гриша тихо:

— Присутствует?

Володя кивает.

Гриша:

— Есть?

Володя кивает. Он знает, что Гришу ни в чем сразу не убедишь. Гриша опять тихо:

— Завели по-чистому.

— Да. Будем сворачиваться.

Толя прибинтовывает шланг капельницы к руке больного, а капельницу держит сам.

Больного укутывают в одеяло и перекладывают на носилки. Под чьей-то ногой хрупнула пустая ампула.

Артем открыл глаза. Он увидел склоненное над ним лицо. Одно. Второе. Еще лица, немного подальше. Горела люстра, с нее свисали украшения — маски, игрушки, разноцветные шишки. Счастливое детство. Все это покачивалось: в открытое окно дул ветер. Воздух, конечно, овеществлен, его можно трогать губами, брать и держать во рту, медленно и глубоко проглатывать.

Гриша и Толя понесли носилки. Они умели носить быстро, ровно. Привычка, сработанность. Гриша нес головной конец — у него короче руки, чем у Толи, и головной конец тогда приподнят.

Носилки вдвинули в «микрик». Володя только теперь, как будто впервые, увидел лицо больного — это был писатель Йорданов.

Володя начал радиопереговоры со своей клиникой: у Володи в палате было свободное место, и он решил взять Йорданова к себе.

Володя Званцев учился на третьем курсе медицинского института, когда случайно попал на вечер в Литинститут. Петя-вертолет выполнял для кого-то в институте заказ на редкие книги и пригласил с собой в институт Володю. Петя и Володя жили в одном доме на Щелковской. Пока Петя искал, кому он должен передать книги, Володя заглянул в зал, где, как он понял, проходил литературный вечер. В сквере перед зданием института летал тополиный пух, скатывался в шары или лежал толстым слоем на лужах, оставшихся на асфальте от полива. Пухом было набито и помещение института. Шары катались по лестнице, по коридорам и в зале, где собрались студенты. Открывая вечер, Йорданов поймал и подержал в руках такой шар. Выпустил его, и шар скатился с трибуны в зал. Кто-то из студентов поднес к нему горящую спичку, и он, вспыхнув, сгорел.

Йорданов сказал:

— Вы убили в себе поэта.

Красивая фраза, не более того. Володя ее запомнил.

Впервые Ксения была в Пушкинских горах со школьной экскурсией. Увидела могилу Пушкина. Все ушли дальше, а Ксения стояла и не могла уйти. Перешептывались листвой деревья, светило летнее горячее солнце, неподалеку по шоссе проезжали автомобили, где-то в поле ровно и однообразно работал трактор. На карнизе Святогорского монастыря сидели голуби.

И снова Ксения здесь. Теперь здесь было много снега. К могиле Пушкина пробита дорожка со следами широкой лопаты по краям: лопатой срезали снежную толщу. Безветренный день. Над печными трубами едва шевелится дым, выплывает в светло-серое небо. Деревья в инее. В инее ограды, скамейки, водоразборные колонки, кресты собора, мачты телеантенн, пустые скворечники на высоких палках. На карнизе монастыря, как и прежде, — голуби, застыли, неподвижны, будто часть архитектуры. Тоже присыпаны инеем.

Ксения села на скамейку и долго сидела, наблюдала, как с деревьев вдруг разом белым сухим дождем падал иней, слушала стук лошадиных копыт, совершенно забытый ею, детский смех — ребята катались с горки, скрип отворяемых зимних калиток. Ксения не могла решить, что ей делать дальше.

— Что вы сидите в снегу?

На Ксению смотрела женщина в платке, заиндевевшем от дыхания, в полушубке, из карманов полушубка торчали теплые рукавицы. Края на валенках выносились и повисли.

— Мне жить негде, — просто сказала Ксения.

— Вы издалека?

— Из Москвы.

— У вас что-нибудь случилось?

— Нет, пожалуй.

— Хотите, пойдемте со мной, — так же просто сказала женщина и провела руками по краям платка, подтолкнула под него выбившиеся волосы.

— Хочу, — ответила Ксения. Ей понравилось, что женщина ни о чем больше не спросила.