Чтение онлайн

– Вчера Ордин-Нащокин говорил. Вчера! Все только слушают, да ничего не делают. Федя! Федор Михайлович! – Ртищев тотчас явился. – Скажи там, пусть палят по Риге. Пусть жгут ее! Пусть вымаривают!

Пальба грохотала до самого утра. Утром стало известно: барок было тысяча четыреста, осталось шестьсот.

– И есть будет нечего, и стрелять будет нечем! – вскричал в отчаянье Алексей Михайлович.

Он послал за воеводами, наказывая, чтоб все они по дороге к нему, пораскинув мозгами, назвали бы день, когда изготовятся для большого приступа.

У каждого воеводы был свой расклад, но они быстро договорились и назвали два дня – 12 и 16 сентября.

Двенадцатого – пробный приступ, шестнадцатого – сокрушающий.

Андрей Лазорев, злой на весь белый свет и особенно на немецкую аккуратную и толковую бестолочь, влетел в палатку офицеров:

– Где лестницы? По воздуху на стены солдаты полетят?

За походным низеньким столом сидело четверо: три капитана и совсем юный, незнакомый Лазореву поручик.

Разговаривающие отпрянули друг от друга и уставились на русского.

– Где лестницы, спрашиваю?! – крикнул Лазорев, уже сообразив, что встрял в беседу не для его ушей, что они его испугались.

Капитан Рихтет вышел из-за стола и, закрывая собой – так Лазореву показалось – поручика, заговорил быстро и решительно:

– За лестницами мы послали еще вчера. Где они, привезут ли нужное количество или, как всегда, вполовину, в три четверти, а то и в треть, – не наша печаль.

– А чья печаль? Стрельцов, которых вы погоните на смерть?

Капитан придвинулся к Лазореву почти вплотную, и тот понял: надо немедленно выйти из палатки. Но как же он ненавидел эти выпуклые глаза, это гладко бритое лицо. Это постоянное высокомерие. Эту службу – ровно по заплаченным деньгам.

– Поезжайте, полковник, поторопите тех, кто поехал за лестницами, если только лестницы сделаны.

Капитан сделал движение зайти Лазореву за спину, но тот повернулся и вышел из палатки, спиной чуя смерть. Проклиная себя за трусость, изобразил, что споткнулся, и прыгнул, бросив тело резко в сторону. Грохнул выстрел, еще один, и Лазорев, прокатываясь по земле и одновременно вытягивая пистолет, услышал топот ног. Он выстрелил почти наугад, но угодить почему-то хотел в поручика. И попал! У поручика подогнулись ноги, он стал валиться…

Очнулся Лазорев в палатке лекарей. Лежал почему-то на животе. Нестерпимо жгло ниже спины.

К нему тотчас подошли.

– Он в себе, – сказал лекарь.

– Я в него попал, – превозмогая боль, процедил сквозь зубы Лазорев.

– Чересчур хорошо попал! – сказал великолепный сановник, и Лазорев узнал Богдана Матвеевича Хитрово.

Хитрово поднес ему чашу, и Лазорев, чувствуя испепеляющую жажду, жадно выпил. То было вино.

– Что случилось промеж тобой и немцами? – спросил Хитрово.

– Он чужой? – спросил в свою очередь Лазорев.

– Ты по порядку все расскажи. – Не замечая вопроса, Хитрово подал вторую чашу.

– Он чужой? – в ярости закричал Лазорев.

– Чужой, – ответил Хитрово.

Лазорев чуть не заснул: такое спокойствие вдруг нашло на него. Рассказывал, вздремывая, а рассказав, встрепенулся:

– Ноги-то у меня целы?

– Целы! – засмеялся Богдан Матвеевич. – Вот будет ли на чем сидеть? Обе ягодицы тебе разворотило.

– Я знал, что в спину выстрелят. – Лазореву стало холодно от мурашек. – Рихтета поймали?

Хитрово помолчал, но сказал правду:

– Не поймали. Ушли и двадцать рейтар за собой увели.

– А что с поручиком?

– Да что? Убил ты его.

– Надо отменить завтрашний приступ.

– Проку мало. Завтра не пойдем – они нас будут ждать послезавтра.

В ночь на 12 сентября Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин был поднят задыхающимися от торопливости ударами сполошного ясака.

Выскочил из шатра, наткнулся на охрану; никто не знал, откуда напали, много ли нападающих. Уползали во тьму, затаиваясь в канавах и в кустарнике, не самые смелые. Смелые палили из ружей куда Бог послал. Только с рассветом страх наконец отпрянул от людей. Врага не сыскали, перевязали раненых – сами и перестрелялись, вернулись бежавшие.

Пока в лагере Ордина-Нащокина искали виновников переполоха, войска князя Черкасского и Хитрово ходили на приступ и были отогнаны от стен точной и густой пальбой пушек.

Государь, слушая доклады о неудачах, сидел с таким лицом, будто ему зубы рвать.

Когда же явился Ордин-Нащокин и сообщил, что караульные сполошный ясак подали попусту – лошадей, пущенных в ночное, перепугались, – Алексей Михайлович вдарил об пол стеклянный кубок с орлом.

– Виновных бить кнутом! Чтоб неповадно было пугать людей. Этак все разбегутся. И уже ведь бегут! Каждый день бегут.

Пришлось государю приказать воеводам – ставить в тылу заслоны, ловить, бить и возвращать беглецов в окопы.

Приступ 16 сентября стал вторым комом, еще большим, чем первый. Рижский губернатор граф Габриель де ла Гарди устроил такой прием нападавшим, что они оставили во рву более тысячи человек.

Чтоб хоть как-то отвлечь войско от неудачи, Алексей Михайлович прислал в полк князя Черкасского для немедленной раздачи пяти тысяч рублей серебром.

Подкрепив солдат, царь решил и у Господа получить подмоги. Издал указ о прощении всех воров и разбойников, если только они покаются в грехах. Такой указ государь издавал еще в прошлом году, но проку вышло мало: разбойников не убыло, а прибыло.