Чтение онлайн

Иногда старик заставал ее рано утром сидящей под старым парангуатаном, который рос в излучине Ориноко, или внимательно наблюдающей жизнь реки или замечал ее вдали, когда она бродила среди скота не то что одичавшего — совершенно дикого, и ему казалось невероятным, как это она подходит погладить телят и при этом бык не рвется ее забодать и даже корова не мычит возмущенно.

И тогда в его голове вновь и вновь начинал вертеться странный вопрос, который задала Селесте Баэс:

— Кто ты такая, скажи? Кто ты такая?

И можно было подумать, что Айза, как и старик управляющий, искала ответ на тот же вопрос, словно предчувствуя, что время пребывания в саванне — это передышка, предоставленная ей с тем, чтобы она могла разобраться в себе самой и выяснить, желает ли она навсегда остаться здесь, в добровольном заточении, где тюремными решетками служат расстояния.

Или, может, Айза просила будущее вернуть их в прошлое — в те времена, когда ее братья, не испытывая неловкости, барахтались вместе с нею в песке, катали, посадив себе на закорки, и не боялись без стука зайти к ней в комнату.

Какая ей польза от Дара, если он не помог остановить ее взросление? Что толку в ее дружбе с покойниками, если они неспособны подсказать ей, как навсегда остаться в раю детства, когда она могла часами сидеть у отца на коленях? Какой ей прок в том, что ее не трогают твари льянос, если ее не хочет пощадить время?

Мир взрослых — тревожный мир, где правит секс, — ее пугал. Этот страх проснулся в ней в одно жаркое утро, когда, расчесывая волосы перед зеркалом своей матери, она почувствовала, что неотвратимо превращается в женщину, способную пробуждать все самое хорошее и самое дурное, что есть в мужчинах.

Именно в те, уже ставшие далекими дни она осознала, что ее тело существует независимо от ее сознания, как нечто большее, чем совокупность кожи, мышц и костей, которые служат для того, чтобы бегать, плавать или играть, и что это целое взбунтовалось и начинает обретать свою собственную сущность.

Как незнакомое чудище, явившееся из тридевятых земель, Айза-женщина стала быстро завладевать Айзой-девочкой, и она завладела ее телом намного раньше, чем сознанием, отсюда и это чувство ужаса, которое все еще жило в девочке.

Потом события навалились одно на другое, и стало ясно, что все беды проистекают по одной причине: роскошного тела и душевного смятения, — и до того момента, как у нее появилась возможность гулять по равнине, где ее видели только звери и птицы, у нее не было ни минуты покоя, чтобы осознать, что она стала женщиной не только внешне.

— Но это грустно, — говорила она матери.

— Почему? Я испытала гордость в тот день, когда поняла, что ощущаю себя женщиной и веду себя как женщина.

— Возможно, у тебя не было такого детства, как у меня, и ты не страдала оттого, что тебе надо с ним проститься.

Аурелия благодарно улыбнулась:

— Мне приятно узнать, что при том немногом, чем мы владели, мы смогли подарить тебе счастливое детство.

Они сидели под старым парагуатаном у излучины реки: Аурелия приходила сюда к дочери, когда та вставала — она слышала — очень рано и исчезала, не позавтракав. Им нравилось сидеть и наблюдать, как кайманы и черепахи моррокой всплывали на поверхность с первыми лучами солнца, рыбы выпрыгивали из воды, спасаясь от преследований пираний, а неисчислимое множество птиц (их названия они никогда не смогли бы запомнить) клевали что-то на берегу, ныряли в глубокие воды или пели и стрекотали в траве и прибрежных зарослях.

— Конечно, я была очень счастлива… — призналась девушка. — В то время Дар меня не пугал, было даже увлекательно знать, когда рыба подойдет к берегу, или поговорить с дедушкой.

— Он уже больше к тебе не приходит?

— Реже, чем раньше. Здесь непривычная для него обстановка, и он жалуется, что сбивается с пути и его смущают все эти коровы и лошади. — Она улыбнулась. — Он так и остался чудаковатым.

— А папа? — Аурелия впервые отважилась напрямую спросить об Абелае Пердомо, и чувствовалось, что ей неловко. — Ты так его и не видела?

Айза без слов покачала головой, не сводя взгляда с гигантского муравья, который быстро продвигался вверх по ее штанине, и мать, натолкнувшись на столь упорное молчание, проявила настойчивость:

— Мне так хотелось бы что-нибудь о нем узнать!

— Я ничего не могу поделать. Они приходят сами. Я никогда их не зову.

— Ты пробовала?

— Нет. И не хочу. — Она посмотрела на нее в упор: — Пойми же! Дело не в папе. Мне тоже хотелось бы знать, что он понимает, как нам его не хватает. Но если я начну действовать сама, то зайду слишком далеко в мир, из которого уже никогда не сумею выбраться.

Аурелия ласково погладила ее по руке:

— Знаю, дочка. Я и не хочу тебя об этом просить. Единственное, на что я рассчитываю, — это если однажды ты что-то узнаешь, ты мне расскажешь. — Аурелия замолчала, а потом добавила, подчеркивая каждое слово: — Что бы это ни было.

Айза не желала продолжать разговор на эту тему, поскольку было трудно и мучительно объяснять матери, что человек, которого она так любила и рядом с которым столько лет чувствовала себя как за каменной стеной, возможно, сейчас блуждает во мраке, потерянный и испуганный, как это происходило с большинством наведывавшихся к ней покойников.

Айзе, как никому другому, было хорошо известно, сколько всего пришлось вынести матери в последнее время и сколько еще предстояло вынести в будущем. И ей казалось, что слишком жестоко делиться с ней уверенностью, что ни один мертвец не находит себе покоя, после того как оставляет людей, которых любит.

Из долгих разговоров, которые Айза вела на рассвете с дедушкой Езекиелем, Флоридой или многими другими, являвшимися за утешением, которое она едва ли могла им дать, девушка постепенно пришла к выводу, что мертвые не желают успокаиваться, пока снова не почувствуют себя в компании тех, кого больше всего любили при жизни, и никогда не отваживаются в одиночку начать длинное путешествие в небытие.