Чтение онлайн

Азеф представил два счета: один на имя Лагермана из берлинской гостиницы «Furstenhof», с 7 по 9 ноября, другой — на имя Иоганна Даниэльсона, из меблированных комнат «Керчь», тоже в Берлине, принадлежавших Черномордику, российскому подданному — с 9 по 13 ноября. В Берлин Азеф, как объяснил он сам, поехал, чтобы отдохнуть. А оттуда отправился по делам в Мюнхен.

Все выглядело странно: и «отдых» в Берлине (не Ривьера же), и смена гостиницы, и то, что вторая гостиница — русская (в нарушение конспирации).

Посланный в Берлин «разведчик» прислал телеграмму:

«Ihre schlimmste Verdaecthe volkommen richtig seid bereit das Dicker wusste heute Woldemars mission» [287] .

Черномордик не имел отношения к меблированным комнатам «Керчь» («притону низшего разряда»). Он служил переводчиком в полиции. В «Керчи» в самом деле жил в эти дни Даниэльсон, но он даже отдаленно не был похож на Азефа.

Улики были слишком серьезны.

5 января 1909 года в Париже собралось руководство партии. В совещании участвовало 14 человек: Натансон, Чернов, Аргунов, Ракитников, Фигнер, Рубанович, Фондаминский, Зензинов, Прокофьева, Лапина (Бэла), Слетов, Савинков, Панов («Николай») и какой-то Г-ский.

Только двое все еще отстаивали невиновность Азефа: люди из Боевой организации, его люди, Бэла и молодой боевик Панов (настоящее имя — Лев Александрович Суховых), любимец Ивана Николаевича. Колебались Натансон и почтенный профессор Сорбонны Илья Адольфович Рубанович, который должен был бы сердиться на Азефа за эпизод со встречей Гершуни. Они требовали дальнейшего расследования.

У остальных сомнений не было. Пожелание Лопухина — оставить Азефа в живых — тоже никого не волновало. Да Лопухин и сам должен был понимать, что такое милосердие совсем не в обычае террористов. Азефа следовало убрать. Вопрос стоял лишь в том, как это сделать.

Четверо настаивали на немедленном убийстве. Среди них был давний азефовский недруг Слетов, а остальные — боевики. Три члена БО полностью уверились в предательстве своего командира и теперь требовали его крови: Мария Прокофьева, Владимир Зензинов и… Савинков. Да, Савинков. Можно представить себе, каким кошмаром явились для него эти дни — и он хотел с этим кошмаром немедленно покончить.

Остальные были осторожнее. Они предлагали подготовить уединенную виллу в Италии для исполнения смертного приговора, а тем временем еще раз допросить приговоренного.

На том и порешили.

В тот же день в семь вечера Чернов, Савинков и Панов пришли к Азефу на бульвар Распай. В это время в гостях у Азефов находились супруги Лазуркевич — члены БО, не подозревавшие о происходящем. Они остались с Любовью Григорьевной на кухне — туда долетали лишь отдельные слова разговора.

Разговор был нелепым.

Азефу дали прочитать «саратовское письмо», которого он прежде не видел.

Азеф прочитал и спросил: «И что?»

Потом задавали разные, более или менее бестолковые вопросы. Почему-то вспоминали покушение на Дубасова, ставили Азефу в вину какие-то мелочи — хотя то покушение было осуществлено им почти удачно, а если и не совсем удачно, то не по его вине, и не Савинкову, который до этого чуть не полгода без толку на Дубасова охотился, было предъявлять счет.

Но упирали на эпизод с посещением Берлина и гостиницами.

По свидетельству Веры Фигнер, в какой-то момент Азеф отказался отвечать на вопросы: «Я член ЦК, и я не вижу, чтобы все присутствующие были членами ЦК» (имелся в виду Панов). В какой-то момент попытался с чувством, напоминая о прежнем, обратиться к Чернову (не к Савинкову!). Скорее всего, он делал это по привычке. Игра была кончена, совсем кончена — он понимал.

Из официального протокола допроса:

«На вопрос, имел ли Азеф когда-либо и в каких-либо целях сношения с полицией, — Азеф ответил, что никогда и никаких сношений не имел.

Азеф заявил:

Из гостиницы „Furstenhof“ он переехал в меблированные комнаты „Керчь“ из-за сравнительной дешевизны последних и по причине, назвать которую отказывается, не находя вопрос о ней относящимся к делу. Из „Керчи“ Азеф переехал в „Central Hotel“ в видах конспирации, не желая прямо из „Керчи“ ехать в Мюнхен.

Впоследствии Азеф изменил свое показание, заявив, что единственною причиною этого переезда была сравнительная дешевизна „Керчи“.

Вещи из „Furstenhof“ были доставлены Азефом на вокзал Fridrichstrasse, с вокзала же человеком из „Керчи“ в „Керчь“. Из „Керчи“ они были доставлены опять на тот же вокзал лично Азефом и оттуда человеком из „Central Hotel“ в „Central Hotel“.

Поехал Азеф в Берлин, ибо желал остаться один и отдохнуть перед поездкой в Мюнхен, в „Furstenhof“ он платил за номер 16 марок. В „Central Hotel“ — 5–6 марок. Причину дороговизны в „Furstenhof“ объяснить не желает, находя, что вопрос этот к делу не относится.

Занимал Азеф в гостинице „Керчь“ комнату № 3 в нижнем этаже. № 3 имеет такой вид: кровать стоит налево от входа, она довольно больших размеров, покрыта белым покрывалом и периною, стол в номере круглый, покрытый плюшевой скатертью, около стола два кресла темно-зеленого плюша, у умывальника зеркало, ковер на полу темного цвета.

Видел Азеф в „Керчи“ хозяина, горничную, посыльного и при столе — лакея и горничную. Жил он все время в № 3, не покидая его ни на один день, обедал и завтракал всегда один за столом, в левом дальнем углу. Предварительно Азеф на вопрос, обедал ли он за табльдотом или у себя в номере, ответил, что не всегда одинаково, — и там, и здесь. Противоречие в этих своих показаниях он объяснил тем, что не придавал этому вопросу значения.

В Берлине Азеф, по первоначальному заявлению, партийных людей не видел, виделся ли с непартийными людьми сказать не желает, ибо вопрос об этом считает не относящимся к делу. Другая версия Азефа — он не видел в Берлине никого.

Говорил Азеф в „Керчи“ со всеми по-немецки, выдавая себя за немца, но в листок этого не записал, ибо там места рождения не было. „Керчь“ не произвела на него впечатления полицейского притона.

На вопрос, как объясняет себе Азеф наличность против него показаний ряда лиц, взаимно друг друга дополняющих и единогласно указывающих на сношения Азефа с полицией, — Азеф определенного ответа не имеет.

Азеф настаивает на очной ставке с Лопухиным и партийным лицом, видавшим его в С[анкт]П[етер]Б[урге], и заявляет, что постарается установить свое alibi путем показаний частных лиц, проживающих одновременно с ним в „Керчи“ и видевших его в столовой.