Б Отечества…
Шрифт:
— … а я тебе точно скажу — вся эта Мировая Революция — жидами и для жидов выдумана! — «Панда» уже окосел на старых дрожжах и наседает на свинообразного «эксперта», — Кто, как не они…
Эксперт, которому мой новый приятель зеркалит его же собственные мысли, кивает и кажется, считает «Панду» за отличного парня!
— … а я тебе — с крестей! — в одном из номеров играют в карты, поставив узкие кровати «на попа» и рассевшись на полу. Дыма там — столбом! Все пыхают так, будто задались целью поскорее потратить запасы имеющегося при себе табака.
— Мальчики, — пожилая прелестница, потрёпанная жизнью и тысячами херов, выглянула из номера по соседству, держась за дверь, чтобы не упасть, и глядя на нас косящими в разные стороны глазами, — кто хочет развлечься? Недорого?
Голос пропитой, хриплый. В качестве рекламной акции блядь вытащила из сорочки длинную грудь с крупным, обвисшим соском, и пожамкала её с улыбкой, которую сама, по-видимому, считала эротичной. Мятые губы с размазанной помадой, раздвинулись приветливо, показывая сперва недостаток окрашенных красным зубов, а чуть позже — язык с жёлтым налётом и немалые таланты к оральному сексу.
— О, фрекен! — шумно возрадовался один из моряков, отважно воздеваясь на ноги и отправляясь к ней штормовой походкой, — Вы… ик… прекрасны как утренняя роса, я… ик… мужественен и могуч, так почему бы нам… ик… не поебаться?
Прелестница жеманно захихикала и утянула могучего и мужественного моряка в номер. Поскольку дверь они не закрыли, вскоре мы все имели удовольствие слышать донельзя фальшивые стоны проститутки, а несколько минут спустя — победительный рык любителя подвядших прелестей.
К этому времени у дверей уже выстроилась очередь, в которой самые нетерпеливые заглядывали внутрь, комментируя увиденное и теребя через штаны первичные мужские признаки.
— … ух, как она его ногами обхватила! Горячая штучка!
В руку мне снова утыкается бутылка, но кажется, уже другая. Спрятав горлышко в кулаке, дёргаю кадыком и передаю её дальше. Кстати…
— Турецкий! — объявляю громко, — Угощайтесь, братья!
«Братья» ответили радостным рёвом, запуская в кисет загребущие лапы, и через несколько минут вернули почти пустым.
« — Вовремя, — холодно отмечаю я, растягивая губы в приветливой улыбке, — чуть раньше, и моё предложение прозвучало бы подхалимски, чуть позже — уже не заметили бы, и забыли через пять минут».
Это странно, но ситуация, в которую я попал, будто встряхнула меня, ставя мозги на место. Появилось не просто желание жить, а вкус к жизни. Здесь и сейчас, сидя на полу и передавая бутылку по кругу, я чётко осознавал, что именно такие мгновения годы и десятилетия спустя, на склоне маразма, и будут вспоминаться как самое…
… нет, не лучшее, но яркое и выпуклое. Здесь и сейчас я живу!
— А я те г-варю… — отвлёкшись от своих мыслей, перевожу взгляд ссору, чувствуя себя естествоиспытателем в зоопарке. В желудке плещется толика алкоголя, в руке очередная самокрутка, которую я не курю, а в голове рефреном крутится «Эх, однова живём!»
— Нет, ты послушай…
Ссора пьяных не всегда интересна, особенно когда она происходит рядом, и последствия ссоры можно нечаянно ощутить на себе. Прислушиваюсь… кажется, спор по поводу очерёдности… хм, опыления. Да, так оно и есть!
— Вдвоём идите, — советую неожиданно для самого себя, или вернее — советует алкоголь во мне.
Престарелая блядь, захихикав, назвала меня «пошлым мальчиком», но ссора была решена.
— Что? — пожимаю плечами, отвечая на безмолвный укор механика, считающего себя добрым христианином, — Свен, эти два дурня сейчас бы подрались! Будь это обычный выходной, так и Бог с ними, а сейчас…
Качаю головой, и мой резон находит понимание...
… а ждущие своей очереди моряки — новый для себя опыт.
Какой же здесь, оказывается, невинный мир…
— Утром всё так или иначе решится, — озвучил один из моряков витающую в воздухе мысль, — надо ждать.
… и мы ждём.
Народ — в основном с оптимизмом, будто надеясь, что все неприятности рассеются с первыми лучами солнца, как дым. А я…
… всем седалищным нервом ощущаю, что снова вляпался в приключения! Хотя они, собственно, и не заканчивались…
К утру, беспрестанно накручивая себя и вынуждая к актёрской игре, я измотался совершенно, чувствуя себя на грани срыва. Во рту кислая горечь от табака, сердце часто бухает, а мышцы и суставы ноют так, будто я всю неделю упражнялся в ремесле грузчика, ночуя притом где-нибудь на бетонном полу.
Невольные мои товарищи, напротив, в большинстве своём успокоились и свято уверены, что всё обойдётся, и скоро можно будет посмеяться над ночными страхами. Несколько человек, опаздывая на свои суда, засобирались в порт, не дожидаясь скорого рассвета.
— … чёрта с два я здесь лишнего останусь, — укладывая немногочисленные матросские пожитки, громогласно басит Олаф, сухопарый норвег, длиннорукий и длинноногий, вымахавший под самую притолоку и уж явно повыше двух метров, но при этом он гармоничен, красив, ловок и отменно подвижен, — чертовы финны со своей…
Он длинно и изобретательно ругается, связывая воедино морскую терминологию, Священное Писание, химерологическое происхождение финнов и генеалогию большевиков, так что в конце моряки одобрительно загоготали и начали предлагать свои варианты, подчас более чем причудливые.
« — До толерантности ещё очень далеко», — спокойно констатирую я, растягивая губы в одобрительной улыбке. Это даже не национализм, а скорее нацизм, притом неприкрытый, не отшлифованный, в его первозданном виде. Никто… ладно, почти никто не видит в этом ничего дурного, воспринимая расизм как норму.