Бабаев
Шрифт:
Густо потемнело в глазах.
– Прочь, гадина!
Изо всей силы ударил по чему-то жесткому тонкой рукой.
– Гос-поди!
– Уходи! Тебе говорят, уходи!.. Не стой, уходи!
– Это Лось, Везнюк и другой взводный, Волкотрубов. Их чуть видно, колышутся, как в тумане. Что-то страшно усталое и злое звучно бьет в виски: раз-раз-раз...
Побежал лохматый. Запрыгал на длинных ногах мутной жердью. У забора стал, оглянулся. Увидел - стоят впереди в шеренге трое, с ружьями наизготовку... Трусливо прилип к серым доскам. Поднялся, сейчас перескочит. Изогнулось бесстыдное колено над верхней доской... Перескочит и потащит с собою трущобное...
Сейчас взойдет солнце, а он уйдет... Занесет другое колено и уйдет...
Подбросило что-то Бабаева.
– Шеренга!
– вскрикнул дико, едва дал прицелиться, заплясала нижняя челюсть...
– Пли!
Вздохнул воздух. Темное тело повисло на заборе. Шевельнуло руками. Стукнуло ногами о доски. Упало...
XI
Его притащили и положили в кучу к девяти на ворота, но он был жив. Дышал, и глядел в упор, и был страшно отчетлив, точно сбит из медных гвоздей, кривых и ярких. Не одни глаза - глядели руки буграми мозолей, вывернутые подошвы сапог, косицы на голове, свежие новые пятна на теле.
От этого становилось холодно и пусто. Хотелось громко крикнуть: "Что глядишь?" - но отовсюду глядели.
Нужно было куда-то идти, что-то делать... Небо стало желтым, как залпы...
Когда это было, что сидела в номере какая-то женщина - последняя, курила, плакала, и валялись на столе мертвые корки апельсинов?.. Это у нее в мозгу торчало мертвое, и на нем тридцать четыре колотых раны?..
Опять где-то выстрелы... В клочья разносят кузницу, где ночью ковали бога.
Но он лежит где-то, неподвижный, как труп, - встать ему нужно.
– Встань!
– крикнул Бабаев в небо.
Встали солдаты. Поспешно строились в шеренги. Бабаев глядел на них с испугом. Он забыл о них, но они были с ним, как его собственное длинное тело: их руки - его руки.
"Я прикажу им строить баррикады, и они будут строить баррикады! звонко рассмеялась в нем мысль.
– Прикажу, и будут строить... Это называется дисциплиной: делай все, что начальник прикажет. Приказал убивать налево убивай налево, прикажу убивать направо - убивай направо".
– Строй баррикады!
– крикнул он громко. Не поняли и стояли. Из-под козырьков глядели на него далекие глаза.
– Строй баррикады, скоты!
– повторил он громче, вздернув рукой.
– Первая шеренга, кру-гом! Co-ставь!
– скомандовал Лось.
И Бабаев смотрел, как тщательно и привычно, по четыре в кучу, составлялись винтовки и связывались в шейках штыков ремешками, как повернулись шеренги по команде Лося, пошли к лежачему тополю.
Смеялось что-то в душе: "Смысла хочу! Смысла, будь вы все прокляты! Где смысл?"
Пойти вдоль улицы, а там что? Тоже трупы? Разбитые окна и трупы с оскаленными зубами... Где смысл?.. Почему облака, как горы жемчуга, когда на земле трупы? Почему есть еще вопрос: "почему?" - когда нет и не будет на него ответа?..
XII
Троих, связанных веревками, привели солдаты второго взвода: студента и двух рабочих.
Полурота медленно оттаскивала тополь. Бабаев смотрел на трупы. Окостенел пильщик, стал громадным. Тяжело лег сверху девяти, как дуб...
Пенилась колючая обида: их нельзя мешать. Те - святые, от их мертвых лиц лучится сияние, а этот темный - оттащить надо.
– Ахвердов!
– крикнул барабанщику.
– Оттащи, положи здесь!
Указал пальцем место. С ненавистью посмотрел на свою руку - худая, тонкая, синяя от утреннего холода, более мертвая, чем у всех этих мертвецов. Страшно стало.
А трое, связанные веревками, стояли молодые и яркие. У студента рукав шинели был надорван, и сквозила белая рубаха, и белый широкий лоб выплывал из-под фуражки.
– На баррикадах были?
– спросил Бабаев. Не знал, зачем спросил; этого не нужно было.
– Да, на баррикадах, - сказал студент хрипло; откашлялся, подбросил голову и повторил громко: - На баррикадах... здесь, в первой линии...
Двое рабочих, с крепкими сочными лицами, - один с белесой бородкой, другой подросток лет восемнадцати, - глянули исподлобья.
Представился Бабаеву еще где-то дальше лежачий тополь, и ворота, и будка, и забытая команда батальонного: "Седьмой роте занять улицу..." Но смутно это было... Стоял и скользил глазами по этим трем. Молчал, но прыгали в голове звучные мысли, рвались, как залпы, ныли тонкие, как зубная боль, сыпались, как клочья снега - мирные, холодные, - откуда столько?
То хотелось подойти к ним, обнять всех трех, молодых и свежих, и сказать им: "Братцы!.." Не так, как солдатам, а задушевно, ласково: "Братцы!.. Эта страшная вера в новую жизнь - откуда она у вас?.. Этот бог обиженных, которого вы ковали, чем он выше бога обидчиков?.." Или ничего не спрашивать, просто сказать: "Братцы!" - и заплакать... Слышно было, как слезы шли к горлу.
То было знойно завидно, что какую-то новую жизнь хотели делать они, а не он, что они - широки, а он - узок, что они оторвались от себя и звонко бросились в огромное, как с борта высокой пристани в море, а он прикрепощен к самому себе и изжит...
Посмотрел еще раз на свои руки и на широкий белый лоб студента. Жаль стало тонкого, высокого мальчика, которого звали Сережей... Девочка в коричневом платье говорила: "Вовсе я тебя люблю не за то, что ты кадет, а за то, что ты хороший..." Лицо у нее было строгое, чистое... и дубами пахло в овраге.
Три револьвера валялись на земле. Конвойные солдаты - четверо - ждали с ружьями у ноги. Лохматый пильщик прилип к забору - вот занесет колено... Пли!.. Зачем? Чтобы больше трупов?